Ола

Валентинов Андрей

– А-а-а!…

Хотел я еще что-нибудь этакое ввернуть – про звукопись изящную…

И словно в спину толкнуло что-то! Толкнуло, морозом ударило. Налилась булавка свинцом, ворот вниз потянула.

Оглянулся – арка темная, та самая, куда я нырять собирался. И веер – знакомый такой.

По вееру я ее и узнал – не по лицу…

Колдун, ужасный видом, тем замком завладел,Личину благородную из хитрости надел,Служили ему духи, и чудища служили,И множество людей они из злобы погубили.Хотел колдун проклятый всем миром править самПосредством заклинаний и черных пентаграмм,И

кровь бедняг безвинных была ему нужна,Чтоб легче совершать во тьме постыдные дела.Лихие сарацины тот замок охраняли,И беды своей злобой они преумножали,А в мрачном подземелье копилась Вражья Сила,И Стража Букв безбожная те мерзости хранила.

Молча стояла ее сиятельство маркиза де Кордова – в платье знакомом черном, в воротнике высоком, нитями серебряными шитом, в перчатках кожи тонкой. Стояла, слушала, пальцами длинными веер сжимала.

Поднял я руку – перекреститься.

Усмехнулась, кивнула – узнала, видать…

Так и не перекрестился. Отвернулся, на Дона Саладо поглядел. Разошелся мой рыцарь, бороду-мочалку распушил, на весь двор гремит-вещает:

И вот уж воспылали огни со всех сторон,Послышался из мрака могильный тяжкий стон,Читал колдун проклятый без счету заклинанья,Чтоб души грешные обречь на вечные страданья.И, глядя в пламень адский, колдун предался смеху.Вскричал: «Для Бафомета устрою я потеху!Пусть рыцаря возьмет он и в ад отправит свой,А ты, мальчишка, убегай, пока еще живой!»

А у меня руки-ноги заледенели, как тогда, среди кругов горящих. Пришла, ее сиятельство, не побоялась! А чего ей бояться, ежели подумать? Как говорит сеньор архидьякон, «державное дело».

Не выдержал, вновь оглянулся – никого. Только тень черная.

Никак мерещиться уже начало, Бланко?

Хорошо Дону Саладо! Он уже победу готов праздновать.

Однако ж эскудеро не струсил, не бежал,И рыцарь ему руку среди огня пожал,Шепнул, в удачу веря: «Исчезнет вражья стая.Помогут нам Господь Христос и Дева Пресвятая!»И вот в огонь шагнули, вдвоем – к руке рука,Им выпала дорога страшна и нелегка.Но воссиял свет горний средь каменной могилы,И расступились в ужасе вассалов Ада силы.

Конец, признаться, прослушал – не до того мне было. По сторонам смотрел, головой крутил – нет ее, маркизы Беатрисы Марии Селестины Анны, словно и вправду померещилось.

…Или это Дон Саладо стихами своими ее сиятельство вызвал – из самого ада?

Долго важные вельможиНас домой не отпускали,Все хвалили и хвалили:«Хороша у вас поэма,Не писали так в КастильеСо времен Компеадора!Не иначе в СаламанкеВы риторику читали?»И над герцогом трунили:«Обманул всех нас Медина,Обещал шута представить,А позвал сюда пиита!»А потом и рассудили:«Разыграл поэт нас тоже.Шлем напялил он для смеху.Глянешь: точно Дон Саладо!»А как вышли мы из дома,Кто-то вдруг сказал негромко:«Правду нам стихи сказали:Разыгралась вражья сила!Иль не видели,сеньоры,Вы маркизу де Кордова?Вот

ведь совесть потеряла!Десять лет, как схоронили,А приходит – словно звали!»«Быть не может!» – кто-то хмыкнул,А другой ответил: «Верно!Кол осиновый не вбили —Вот и шляется по свету!»

ХОРНАДА XXX. О том, как погубил я свою удачу

Ох, и не люблю же я плотников! Ну, совсем не люблю. И дерева пиленого запах, и стружки, а уж если смолой потянуло! И удивительного в том нет ничего – кто эшафоты строит, скажите на милость? А виселицы из чего срублены?

Вот то-то и оно!

Не люблю – по раздельности даже. А тут – все сразу: и дерево свежеструганое, и стружки под ногами, и смолой несет – видать, сосны не пожалели. И деться некуда – пришел и сиди. Как на том бочонке из-под солонины. Или опять же – на сундучке.

Мудрено понять дона Фонсеку, архидьякона бритого. Мудрено – но можно. Ждал я, что следующим вечером мне в знакомый подвал идти доведется – тот, что в Башне Золотой. И не ошибся, между прочим – прислал падре Хуан мальчонку из хора соборного с приглашением.

…Не с запиской, конечно. Мараведи мне передали, вроде как должок от кого. Приметный мараведи – с дыркой. А на словах – другое совсем. Вот из-за этого другого я сюда и попал, на площадь у Хиральды. Стружки свежие нюхать.

Нюхаю. Нюхаю, по сторонам поглядываю. А много же народу собралось! Все помосты свежесрубленные заполнили (только-только плотники отстарались, даже стружки не убрали), даром что Хиральда всего час назад заутреню отзвонила. И не просто собралось – основательно. Кто сыр с хлебом захватил, кто окорок целый, а кто и винишко притащил – прямо в бутыли кожаной. Потому как сидеть долго придется. Акт Веры – это даже не коррида. Утром начнется – и до ночи самой.

А вот и «бом!». Даже не «бом!» – «бом-м-м-м!».

Хиральда!

В общем, понял я его, дона Фонсеку. Велел он мне на

Акт Веры пожаловать, дабы не забывался Белый Начо. Поглядел чтобы, память прочистил. Вот и пришел я – куда деваться-то? Сам пришел – не звать же сюда Дона Саладо!

…Лучше бы падре Хуан и в самом деле меня в склеп с мертвяками кликнул!

Бом-м-м-м-м!

Зашумело, волной по толпе побежало. Вскочили добрые севильянцы, шеи выставили, глаза выпятили.

Королева! Она! На троне, помосте высоком, что справа от собора, там, где галерея Градас начинается. Не одна, понятно, – свита весь помост заполнила, от камней и золота глаза режет. А кто именно там – не разглядеть, далековато все же. Вроде бы митра золотая с троном рядом – не иначе сам архиепископ там.

А где ему еще быть, архиепископу? Акт Веры!

Бом-м-м-м-м! Бом-м-м-м-м!

Начали!

Отвернулся я, на рожи любопытствующие поглядел. Ох, добрые севильянцы, сапожники да лодочники, бронники да портные! Лучше бы и вправду на корриду ходили – или на арголью, к примеру.

…И пикаро здесь, конечно. Любопытный мы народ, ни одной беды не пропустим.

– Идут! Идут!

Не удержался – сам поглядел. Идут! Эрмандада во всей красе – в шлемах начищенных, в латах сверкающих, со стягом развернутым. Нога в ногу, ровно так. Еще бы! Сама Изабелла Трастамара смотрит.

– Иду-у-ут!

Крест! Огромный, тяжелым золотом сверкающий. Из самого собора крест. Хоть и покрывало черное сверху – а все одно золото не спрячешь. Светит!

…Так же точно крест этот выносили семь лет назад, когда падре Рикардо убивали. И Эрмандада шла, и священники соборные, и певчие, и всякий прочий народец. И так же красиво, чинно, ряд за рядом.

В пятом ряду падре Рикардо шел – до сих пор помню.

В короне бумажной, в рыжем плаще с драконами, с кляпом во рту…

– Иду-у-у-ут! Иду-у-у-у-ут! Веду-у-у-ут!

Тянут шеи добрые севильянцы, пускают бутыль по рядам. Вот они, злодеи державные, веры нашей христианской поругатели, Кастилии враги смертные!

То есть не они еще пока. Первые ряды – это беглецы которые. И есть они, и нет их. Вместо людей – куклы в полный рост. Большие, каждую двое фратин зеленых волокут. Издалека, впрочем, и не отличить – личины краской размалеваны, короны бумажные на головах, плащи с пламенем и драконами сверху наброшены.