Олимпийский диск
Шрифт:
– Когда Фидипид рассказал об этом в Афинах, там сразу воздвигли часовенку в честь Пана, у Замковой горы, в скале, и теперь мы приносим ему ежегодные жертвы.
– Сколько стадиев от Афин до Спарты?
– поинтересовался Содам.
– Тысяча сто шестьдесят,- ответил Евтелид.
– Ну, теперь не найти бегунов, способных преодолеть такое расстояние за два дня.
– А Евхид?
– неожиданно воскликнул Патайк.
– Да, Евхид - великолепный бегун, - согласился Грил.
– Его послали из Платей в Дельфы за новым огнем (потому что, знаешь, - объяснил он Сотиону, у нас тогда все костры были осквернены персами и новый огонь брали из дельфийского храма), - ну, он побежал и в тот же день вернулся.
–
Разговор постепенно иссяк. После бега ныли бедра, палящее солнце нагоняло лень, издали доносилось пение петухов, что усиливало ощущение зноя. Спины опирались о холодную стенку, тела погружались в оцепенение, сон обрывал разговор на полуслове, теплый шепот возбужденной тренировками крови напоминал о финишах, отдающих ароматом дикой оливковой ветви.
Они очнулись от скрипа колес. Осел вез тележку, на которой стояла толстопузая глиняная бочка, пифос. Погонял осла элейский крестьянин из-под Акрореи, на рассвете он спустился со своих гор и теперь, в самый полдень, доставил студеную воду в толстом глиняном бочонке. Его окружили с веселым криком. Он поднял крышку и, зачерпнув кубок, первому протянул Содаму, которого знал дольше других. Каждый из атлетов сперва смахнул несколько капель в жертву богам, делая это возможно ловчее, чтобы не растерять слишком много драгоценной влаги.
Вода! Чудодейственная кровь земли, прозрачная и чистая, как икор, что течет в жилах богов. Непостижимая тайна - когда среди гальки и камней ритмичными ударами сердца бьет родник. В невзрачной складке громадного тела матери-земли живет Наяда, словно капля росы на шероховатой коре дуба. Весь труд своей жизни эта малая частица божественного посвящает тому, что беспрерывно тянет нить быстротекущей пряжи - благословенной паутинки. Это ее тело, прозрачной богини, прохлада ее девичьей красоты, аромат ее лесных волос, вкус ее влажных губ, и, заключенная в этой кружке, она проникает в человека, живая и бессмертная, всегда та же самая и всегда одна-единственная.
Осушив кружку, каждый на секунду задержал дыхание, как бы боясь спугнуть божество, которое проникло в него.
Время отдыха истекло. Появился флейтист, невольник, который на аулосе наигрывал для прыгунов, метателей дисков и копий. Старожилы знали его и называли по имени: Смилакс. Он отвечая кивком головы, маленький и тихий, словно приглушенный своим длинным хитоном с золотистыми цветами. Принесли гальтеры, гири для прыжков.
Гальтеры почти все были новые, из железа, купленные в Элиде. Они напоминали челноки или четвертушки яблока, выдолбленные в середине для захвата. Они, несомненно, были удобны, хорошо сделаны. Но некоторым попались старые - полукруглые, серпообразные куски камней. От длительного употребления середина почти сгладилась, ладонь лежала свободно, можно было бы многое сказать об этой устаревшей форме. Однако никто не решался расстаться с такой памяткой. Их передавали от отцов и дедов, веря, что не только тяжесть выносит тело к прыжку, но души умерших предков окрыляют прыгунов своим незримым присутствием. Если не каждый мог похвалиться столь ценными реликвиями, то только потому, что были войны, пожары либо просто-напросто предки забрали эти вещи с собой в могилу или передали храму в память о своих победах.
Сотион с гордостью показывал два овальных куска свинца, при каждом прикосновении чернивших руки.
– Мне было семь лет, когда отец извлек их из сундука и вручил мне. Он при этом горько плакал, так как прежде они служили старшему брату, который умер.
И Сотион вторично в этот день перенесся в Тарент. Вот широкая загородная дорога, с обеих сторон увенчанная могильниками. Среди них высокой каменной плитой вздымается стела, на которой
Появился элленодик, Смилакс приложил флейту к губам и исторг из нее несколько тактов питийской мелодии. Первым начинать прыжки Гисмон призвал Содама.
Крепко сжав в руках гальтеры, Содам пробежал несколько коротких, прерывистых шагов и задержался на каменной плите - батере. Здесь стремительным раскачиванием рук он поднял гальтеры вровень с головой, после чего быстро опустил их, одновременно наклонясь всем телом так, чтобы его руки оказались ниже колен. В следующую секунду он снова взметнул гальтеры, как бы вбивая их в воздух, подхваченный силой их тяжести. Он летел по вытянутой кривой, выгнувшись дугою, высоко вскинув руки, и в последний момент резко отвел их назад, чтобы еще податься вперед, и, наконец, приземлился.
Длину прыжка отметили чертой на песке. Гисмон оценил ее в пятнадцать ступней. Это было недурное начало, но оказалось, что в нем нет никакого предзнаменования. Раз за разом шли прыжки с нарушением правил. Кто-то споткнулся, приземляясь, кто-то упал, несколько человек прыгнуло с раздвинутыми ногами, и черта Содама так и осталась недостижимой. Достиг ее только Сотион. Элленодик через какое-то время заставил его повторить прыжок.
Прыгнуть дальше ему не удалось, но дело было не в этом, ведь он служил образцом правильной позиции, движений, полета.
И эти несколько минут, заполненные его работой, невозможно отделить от сопровождающей их музыки. С первым вдохом при разбеге он подхватывает ее ритм: сомкнутые ноги у планки, два полукружья рук, раскачиваемых гальтерами, отрыв от земли многогранной волной связаны со звуком аулоса. Траектория же прыжка образует легкую удлиненную кривую, и кажется, что эта невидимая линия - натянутая, напряженная струна, укрепленная в какой-то определенной точке, которую он призывает и зачаровывает силой своих напряженных глаз. Последний толчок, руки отбрасываются назад с такой отточенностью жестов, словно бы прыгун находился не в воздухе, словно бы он не летел стремительно вперед, словно бы на этот неизмеримо малый отрезок времени он и там, в пространстве, нашел столь же постоянную и надежную опору, как на земле. А после этого он всего лишь падающая масса тела. Он кажется спящим, у него закрыты глаза, под тонкими веками видна выпуклость роговицы, от длинных ресниц на щеки падает тень. Завершив прыжок, он легко отталкивается ногами, а следующий шаг сдерживает всей силой напряженных икр и, словно бы просыпаясь ото сна, разводит плечи, глубоко набирая воздух в легкие.
Элленодик внимательно рассматривает его, задерживая взгляд на грязных полосах над щиколотками. Атлеты, которые с гальтерами ждали очереди, придвинулись ближе. Ведь никогда и никто не слышал, чтобы руководитель соревнований, будущий судья на играх, отличил кого-нибудь похвалой. Розги и порицания удерживали всех на равном положении, вернее, важно было, чтобы никто не поддался чувству внезапного и иллюзорного превосходства. Тем временем Гисмон обратился к Сотиону:
– Ты пришел сегодня? Издалека?
– Из Вупрасия. Я проспал там целый день, а к ночи двинулся в путь.
Ни слова больше, но по группе атлетов пронесся вздох. Все необходимые слова были сказаны. Они выражали существо дела, давали надлежащую оценку событию, где речь шла не о самой красоте прыжка, но о неосознанной, молчаливой, скромной выносливости юного тела, которое после долгого пути совершило двойной бег на стадионе и всю бодрость бедер отдало еще на трехкратный порыв гальтеров. Каждый почувствовал волнующую спазму радости и гордости, словно увидел Сотиона на щите и словно сам, своей рукой поднимал этот щит.