Олимпийский диск
Шрифт:
Первым шествовал Капр, за ним парами - восьмеро других. За этим блоком пурпура тянулся длинный ряд обнаженных мальчиков, их тела казались слитком золота. Они глядели под ноги, боясь нарушить строй. За мальчиками в белых одеждах - тренеры. Далее - остальные атлеты в таких же белоснежных одеяниях. Тренеры входят за ограждение, специально приготовленное для них у жертвенника Геры, спортсмены окружают палатку элленодиков. Только обнаженные мальчики, осколком выцветшего песчаника, застыли возле алтаря Зевса, где еще дымят останки утренней жертвы.
Из Герайона выносят треногу, двое устанавливают ее перед
Один из элленодиков оглашает имена с белой доски. Вызванный отделяется от квадрата, который на миг приходит в движение, пропуская его. Тотчас же это имя повторяет герольд и, обращаясь к зрителям, вопрошает, не известно ли кому-нибудь о нем нечто предосудительное? Столько расспросов и расследований уже проведено по каждому из атлетов, такое количество свидетелей опрошено в подтверждение их безгреховности, а тут еще в самый последний момент их выставляют перед всем миром в качестве особ подозрительных, вызывающих сомнения! Но ответом на слова герольда служит молчание, лишь иногда имя одного из шестнадцати перечисленных повторится вполголоса и чьи-то глаза будут всматриваться в него издалека.
Только двое или трое демонстрируют полную физическую зрелость, их формы обрели необходимые пропорции. У остальных линии тела еще слишком прямы, угловаты, и предугадать, как они округлятся и разовьются, невозможно. Однако ноги, привыкшие к бегу, сформировались вполне, подобно тому, как дерево с солнечной стороны покрывается зрелыми плодами, в то время как с затененных ветвей они свисают еще зелеными.
Гисмон протягивает урну. В ней костяные пластинки, на каждой обозначена определенная буква алфавита. Атлеты подходят по очереди, отвернув лицо в сторону, опускают руку в сосуд (растерянное движение пальцев внутри него) и вытянутый жребий передают стоящим сзади элленодикам. Подобным образом каждый получает место в четверке.
Первая четверка выходит на старт против алтаря Зевса. Трое элленодиков (среди них Гисмон) провожают их и садятся под пологом палатки, раскинутой для них на гребне насыпи. По другую сторону стадиона, на белом жертвенном камне, восседает единственная женщина, имеющая право находиться здесь в пору игр. Это жрица Деметры-Гамины.
Всей шириной стадиона она отдалена от элленодиков, за ее спиной могила Эндимона, жрица присутствует здесь во имя извечного и непонятного закона, она - живой осколок безвозвратно угасшего мира.
У божества, которому она служит, нет четких функций. Чтобы связать все это с понятиями нового времени, его объединили с Деметрой, богиней плодородия. Но стародавняя Гамина
Мальчики приготовились к старту, и тот же самый голос, который столько раз поднимал их на тренировках, голос Гисмона: "Apite!" - вытолкнул их на стадион.
Солнце, чуть склонившись к югу, швыряет им под ноги собственные тени, короткие и вздрагивающие. У одного из бегунов распустились волосы, собранные сзади в султан, и теперь ниспадают по лоснящемуся затылку. Непрестанно двигающиеся руки, как крылья, рассекают воздух, пышущий немилосердным зноем. Вот первый коснулся черты и, не удержавшись, пробежал еще несколько шагов, но след его ступни оттиснулся у финиша, с удлиненным, более глубоким, чем у остальных, отпечатком большого пальца.
Победитель - мальчик из Византия, и родной город приветствует его криком. Другие пока равнодушны, слышны нетерпеливые призывы к спокойствию, на старте - вторая четверка.
Коротки минуты бега. Четыре стремительно движущихся полоски словно четыре молнии, и каждую сопровождает рев толпы, как гром, но вот наступает гнетущая, напряженная тишина, под безоблачным небом накапливается буря человеческих страстей.
Победители всех четверок готовятся к решающему старту.
Ласточка пронеслась со свистом, на одном из деревьев дрогнули ветки под тяжестью беспокойного тела, слышно, как кто-то пьет воду, быстрыми жадными глотками. Над стадионом повисает немое ожидание.
Четверо мальчиков стоят на старте, и, хотя они - победители, на беговой дорожке они еще сосунки. Значительность минуты подавляет их, они не в состоянии унять легкую дрожь в руках, под слоем масла у них мурашки.
Гисмон кружит над ними, будто аист, готовый пустить своих птенцов в первый полет. Будь это возможно, он сказал бы им что-нибудь, ободрил их словами участия. Между тем он лишь исправляет их позы, придвигает их ноги к черте, как бы испытывая тетиву лука.
– Apite!
Они оттолкнулись от земли, их уже ничто не остановит. Они летят с быстротой и обреченностью камня, брошенного в пропасть. Гисмон стоит, скованный всеми их просчетами, которые он видит, а может, представляет себе, оглушенный внезапным чувством страха - неужели ему хочется, чтобы вся четверка одержала победу?
А они бегут, словно собираясь осуществить это нелепое желание. Они уже прошли половину стадиона, уже две трети, связанные все той же ровной линией, словно стартовая черта передвигалась одновременно с ними, протянутая поперек их груди!
Все вокруг замерло в их равновесии, ни одно дыхание не нарушает той чаши божественных весов, на которой возлежат только их судьбы.
Вдруг по четкой линии бегущих прошла легкая волна и разорвала ее в том месте, где был Главк. Все задрожало от этого усилия. От нижних ступеней террасы вплоть до вершины холма пронесся магнетический ток, каждый ощутил напор колоссальной силы воли, сосредоточенный в хрупком теле мальчика с Хиоса.