Олимпийский мальчик
Шрифт:
– Папа, папа, а что там написано? – не понимал я. Папа промолчал.
В тот же год появились талоны на продукты и некоторые вещи. Как-то раз тётя достала для нашей семьи дополнительные талоны – целые неразрезанные простыни, сулившие нам лишние килограммы колбасы, масла, а также носки-трусы, которые тоже были лимитированы. В домоуправлении, где их выдавали, у родственницы имелся блат.
…Интересно, что бы сказал сейчас тот пикетчик?
В 1991 году прошли выборы мэров только в трёх городах страны: Москве, СанктПетербурге и Северодвинске. Наш город был всегда на передовой политики. Правда, северодвинского градоначальника посадили вскоре в тюрьму, где он скончался. А 1991-й нашей
Уезжая из дома, мы сняли дверь в кухню, чтобы установить её на даче. В дефицитные годы было не найти в свободной продаже нужных стройматериалов. Дома на Полярной нет тридцать лет, а дверь из кухни до сих пор служит у нас на даче.
Долго на этом месте оставался пустырь, зарастающий ивой. Но вот городские власти продали на аукционе землю, и вырос пятиэтажный дом в стиле хай-тек из стекла и металла. На верхних этажах французские окна в пол. Но новый дом мне кажется каким-то неживым, холодным.
А горизонтальный тополь, конечно, спилили. Не к месту он, старый и корявый, в этом современном дворе, уставленном сплошь дорогими иномарками. В 1980-е во дворе стоял один «Москвич», и его хозяина мы считали очень богатым.
Мы чувствовали себя защищенными не потому, что жили в закрытом городе, охраняемом пограничниками и зенитчиками. И не потому, что рядом, через дом, на улице Лесной находилась пожарная часть (и один раз, когда загорелось в подъезде, мы побежали искать не уличный телефон-автомат, а прямо в пожарную часть), а через два дома – милиция. Были уверенность, планы на жизнь, как у всех. Плохого мы не видели ни в жизни, ни в телевизоре: страшной бедности, грязных бичей, кровавых преступлений. Может, это где-то было, но не в нашей стране, не в нашем городе точно.
Почти ленин
Не сохранилось ни одной фотографии дома моего детства: тогда не думали, что потом это окажется важным. Ещё раньше запрещали фотографировать улицы: всё из-за военного завода. Один ветеран рассказывал мне, как серьёзные товарищи из органов прямо на улице приказали открыть фотоаппарат – и засветили плёнку. Люди спокойно снимали только семейные застолья.
Правда, есть один снимок с краешком дома, где я стою на фоне дверей во двор. Снимок сделан в сентябре 1987 года, когда я пошёл в первый класс. Папа по этому случаю взял отпуск в сентябре, чтобы водить меня в школу. Надо пересекать две оживлённые улицы с двумя светофорами. На том единственном снимке, где я новоиспеченный школьник, кроме дверей дома видна газовая труба у стены и ворох листьев, опавших с того самого тополя.
Я был закомплексованным советским ребёнком: первая учительница, на восьмидесятилетие которой я, как полагается, пришёл с цветами и тортом, вспомнила, что первый месяц учёбы я даже не улыбался, какое уж там баловаться! Боялся подвести маму, которая работала в этой же школе учителем. Во втором классе участковый педиатр мне поставила хронический гастрит. Школьник – хроник! Начальные классы почему-то стёрлись из памяти, как мокрой тряпкой смывается мел на школьной доске, остаются только слабые разводы.
И всё же…
Помню, в нашем кабинете стоял кинопроектор, учительница показывала учебные фильмы. Перед сеансом мы должны были завесить чёрными шторами окна, чтобы ни один лучик солнца не проник в класс.
С этими шторами мы однажды
Я успел почувствовать себя октябрёнком и пионером. Даже непростым пионером – звеньевым. Помню такой стишок, который мне выдали на посвящении в это звание:
Звеньевой – фигура видная,Он всегда во всём пример,Но запомни: ты не барин,А такой же пионер!Быть в меру активным, но сильно не высовываться – вот что успел вынести из идеологии пионерии. Как-то забыл повязать галстук, оставил его дома, и это было чуть ли не позором, все тыкали пальцем… А потом вдруг школьную форму и пионерский галстук отменили. Детьми мы легко пережили все внешние перемены, а вот каково было взрослым, тем, кто искренне верил и служил идеалам партии? Когда я работал в городской газете, один из последних секретарей горкома признался мне, что ему плевали в лицо те, кто ещё вчера заискивал. В квартире у этого бывшего большого руководителя до сих пор стоит дисковый телефонный аппарат, из всех богатств – только книги…
После основных уроков раз в неделю мы оставались на ОПТ, что значит «общественно полезный труд». Этот дополнительный урок однажды закончился мозолями – первыми в моей жизни: ножницами мы разрезали какие-то тоненькие резиновые трубочки для шефов школы – одного из цехов военного завода в нашем городе. Проводки оказались нужны для чего-то в подводной лодке. Только до сих пор не понимаю, почему нельзя их было нарезать на станке. Может, так нас хотели приобщить к важному делу?
В пятом классе ко мне подсадили двоечника и хулигана по фамилии Кленин. Кажется, он был старше меня. Имя ровесника я не запомнил, а вот фамилия врезалась, потому что почти как Ленин. У нового одноклассника белокурые волосы закручивались в кольца, глаза невинно голубели из-под светлых бровей, веснушки облепили почти всё лицо. С такой внешностью разве он мог что-то плохое натворить?
Подсадили Кленина ко мне, чтобы, как сказала классная, «подтянуть по русскому и математике». Каждую перемену сосед курил на школьном крыльце. Ещё говорили, что вечерами в подъездах он нюхает клей «Момент». На брюках у Кленина постоянно белели пятна – то ли от клея, то ли от чего-то другого. Парень рано взрослел, и своей взрослостью он мне был глубоко симпатичен. Плюс к минусу – и получается заряд: я из кожи лез, старался помогать на уроках – решал за него примеры, подсказывал, какую букву вписать вместо многоточия в контрольных… Но всё впустую – не учёба у Кленина сидела в голове…
В старших классах я дружил со школьными хулиганами. Может, потому что хотел быть похожим на них, крутым и свободным, а не правильным мальчиком-паинькой. После уроков они приходили в школу (охранников тогда ещё не ввели), в туалете жгли что-то с едким запахом, срывая уроки у второй смены. Учителей пацаны не боялись, учительницу биологии однажды прямо на уроке обозвали «жабой дохлой». А та в самом деле была худющей. Это же середина 1990-х, бюджетникам зарплату задерживали по полгода. Даже мела в школе не было, какие-то треугольные куски извести выдавали…
Конец ознакомительного фрагмента.