Ольвия
Шрифт:
— Твои табуны, о великий вождь, да дарует тебе Папай долгие лета, множатся, — с поклоном ответил седой скиф. — Кобылицы подоены, жеребята тело нагуливают. А чужие племена пасли своих коней на твоих травах. Это были савроматские пастухи, которые перегоняли табуны из-за Танаиса и пасли на травах твоей степи.
— Савроматских пастухов укладывать стрелами, а их табуны забирать! — резко сказал вождь. — Чтобы ни один чужак больше не смел соваться в мою степь!
— Слушаю, великий вождь. А в кочевье все ладно,
— Гм…
— Олум и Тавлур спасали друг друга на пожаре и оттого сроднились. Они хотят пить кровь побратимства.
— Это хорошо. Сегодня же вечером они станут побратимами.
Старик поклонился и вышел.
Тапур допил кумыс и поднялся.
— Мне нужно поблагодарить бога Ареса за удачный поход и принести ему жертву. Ольвия же пусть хлопнет в ладоши, и к ней придет рабыня. И исполнит любую прихоть.
И он вышел из шатра.
Оставшись одна, Ольвия — ей отчего-то стало грустно-грустно — хлопнула в ладоши, и через мгновение в шатер неслышно вошла пожилая женщина в черном платье и черной шапке. Она застыла, беспомощно опустив длинные тонкие руки, висевшие вдоль тела, словно перебитые. Но голову она держала высоко, даже слишком высоко.
«Рабыня, а какая гордая, — подумала Ольвия. — Ишь, как голову задрала. И с чего бы это?..»
Тут она присмотрелась к ее желтому, морщинистому лицу и ужаснулась: вместо глаз у женщины зияли две розовые впадины, будто там запеклась кровь… А по лицу было видно, что рабыня, как и Ольвия, — чужестранка. Во всяком случае, не скифянка.
— Ты… ты кто? — почему-то растерянно спросила Ольвия.
— Рабыня… — глухо ответила женщина, даже не шевельнувшись и все так же высоко держа голову, как ее всегда держат слепцы.
— Ты не скифянка?
— Да, моя госпожа, не сколотка.
— Так кто же ты?
— Рабыня…
— А зовут тебя как?
Женщина подумала и безучастно ответила:
— Рабыня…
— Но ведь когда-то у тебя было имя, — настаивала Ольвия. — Не родилась же ты рабыней?
— Нет.
— Так как тебя тогда звали?
— Милена, великая госпожа.
— А что у Милены с глазами?
— Выкололи…
— Кто?.. — вскрикнула Ольвия.
— Скифы.
— Они такие жестокие?
— Не знаю… Люди как люди.
— Но почему они с тобой так поступили… страшно?
— А кто я такая, чтобы со мной нянчиться? — безучастно переспросила слепая и сама себе ответила: — Рабыня… А рабыня — не человек. И даже не собака. Хуже.
— Но за что?
— Не знаю… Я им зла не делала.
— О боги!.. И тебе было очень больно?
— Рабы не чувствуют боли, — вздохнула Милена. — Они и есть сама боль. До самой смерти. А смерть добрая, милостивая.
— Что ты говоришь, Милена?
— Смерть избавит нас, рабов, от боли и мук. Поэтому она добрая, и
— Неужели ты не боишься смерти?
— Смерть — это плата за жизнь, — ответила рабыня, и Ольвии показалось, что за слепой стоит какая-то другая Милена, зрячая. — Кто родился и жил, тот должен расплатиться за это смертью.
— Дорого, — вздохнула Ольвия.
— А жизнь, госпожа, еще дороже, — спокойно ответила слепая. — Вот и плата за нее велика.
— Оно и так… — согласилась Ольвия. — Но ведь и на том свете люди, говорят, живут.
Милена помолчала, все так же глядя своими пустыми глазницами поверх головы Ольвии, и вздохнула.
— Живут ли там — не знаю, а на этом… живут. Но не все. Господа. А такие, как я… — Она помолчала. — К чему говорить, госпожа?
— А откуда Милена знает греческий язык?
— Была когда-то гречанкой.
— Гречанка? — ахнула Ольвия. — Так как же ты попала в рабство? Ведь наши законы запрещают обращать свободных греков в рабов.
— Одни запрещают, а другие продают.
— Какой ужас! И кто же тебя продал?
— Муж…
— О боги! Да падет испепеляющая кара на голову такого нелюдя, как твой муж! И за что же?
— Было, видно, за что… — вздохнула Милена. — Молодую жену скифского вождя не должно удивлять, что ее рабыня слепа. Скифы тех рабов, которых оставляют для себя, для домашнего хозяйства, ослепляют. Чтобы они не разбежались в степи. Пусть не тревожится об этом молодая жена скифского вождя. Я и без глаз все могу делать.
И Милена засуетилась в шатре, так легко и так быстро находя нужные вещи, что Ольвия вскоре и перестала обращать внимание на ее слепоту. Только с горечью подумала:
«Неужели и я стану здесь рабыней? Не слепой, а зрячей, но все равно… рабыней… Как это страшно — рабыня…»
— Милена?..
— Я слушаю, моя госпожа.
— Тебе тяжело, что ты… рабыня?
Милена молчала, шевеля сухими, бескровными губами, и наконец спросила:
— А что такое тяжело?
— Ну… — запнулась Ольвия. — Это когда нелегко…
— Нелегко… — задумчиво повторила Милена. — А что такое легко? Я не помню, чтобы мне когда-нибудь было… легко. Поэтому не ведаю, что такое тяжко, что такое плохо или хорошо. Я — рабыня.
— И давно тебя продали?
— Давно… — Милена шевелила пальцами, словно считая. — Может, двадцать весен, может, больше или меньше… Я уже со счета сбилась.
— Мне восемнадцать… — задумчиво промолвила Ольвия. — Выходит, ты всю мою жизнь в неволе?
— Да… всю твою жизнь.
— И детей у тебя не было?
— Ой… — вдруг вскрикнула Милена и, чтобы сдержать стон, прикусила губу. Мгновение спустя, поборов минутную слабость, она глухо добавила: — Зачем… вспоминать то, что было? Много чего у меня было, ой много… И все навеки кануло в Лету.