Омут
Шрифт:
Шумов почувствовал, что у него, как у подростка, вспыхнули щеки.
— Это что ж, Иван Митрофанович… Вы меня оберегаете?
— А что в этом плохого или для тебя позорного? Что ты, как девица, зарделся? — спросил Третьяков спокойно. — Смотри, как разволновался. Это, брат, в тебе буржуазное, пережиток. Оберегаю. Но ты не дите барское, а я не няня, которая дрожала, как бы у барчонка из носу не потекло, Я тебя не от дождика оберегаю, а от бандитских пуль. С точки зрения интересов революции. Ты еще много пользы принести можешь…
—
— Не уразумел?
— Нет. Потому что вместо меня другой под пули пойдет. Разве он менее ценен?
Третьяков нахмурился:
— Вопрос твой демагогией отдаёт и опять-таки пережитками. Но я отвечу на твой мелкобуржуазный выпад. Не за тебя другой человек на опасную операцию пойдет, а за народное дело на своем посту. А ты на своем будешь. Вот и все.
— Это теоретически. Но сейчас, когда последний удар наносим…
Третьяков смотрел взглядом старшего, строго, но снисходительно немного.
— Твоими устами да мед бы пить, парень. Последний, говоришь? И решительный? Верно. Но ты наш гимн вспомни. Как мы раньше пели? «Это будет». А теперь как поем? «Это есть». А когда споем «это был»? Не знаешь? И я не знаю. Венгерскую революцию удушили? А Бавария? А Германия вся? А Европа антантовская? А Северо-Американские Штаты? Там знаешь еще какой у капитализма резерв?
— Вы еще Австралию назовите.
— В Австралии я был. И там у буржуазии резервы сильные. Так что будь уверен, работы тебе хватит. В свое время и на своем месте, А за ту работу, что проделал, революционное тебе спасибо, товарищ Шумов.
— Это все?
— Все. А ты что думал? На орден рассчитывал? Ты что, Блюхер?
— На орден я не рассчитывал, а на большее доверие право имею. Это я осуществлял план, задуманный вами с Наумом. Позвольте мне его и до конца довести.
— Ну и ну! Я ж тебе целый час в мировом масштабе разъясняю.
— А я в местном прошу вас, Иван Митрофанович, позволить мне выполнить мой долг.
— Упрямый ты. Что ж мне, приказывать тебе, если понять не можешь?
— Разрешите, товарищ Третьяков!
— Я ему про всемирную задачу, а он с какой-то бандитской швалью носится…
Шумов молчал.
— Что молчишь?
— Не хочу барчонком быть, которого от насморка оберегают.
Теперь Третьяков помолчал.
«А что, если он прав? Раз так настаивает, значит, необходимость чувствует…»
— Ладно, Шумов. Но запомни!
— Запомню.
— Убьют тебя, лучше не возвращайся.
И поднялся из-за стола, протягивая ему большую руку.
Пароход был стар, и только потому не увели его белые за кордон. Зато они увели много других судов, и оставшимся приходилось служить, не считаясь с возрастом. Еще в прошлом веке, в молодости, окрещен он был «Княжичем» и, возможно, был даже щеголеват, но годы сделали свое дело, и теперь старая посудина с допотопными колесами так же мало
Впрочем, нынешние пассажиры помещений этих избегали. Они привыкли путешествовать на палубе или в большом корытообразном трюме, в гамаках, прикрепленных к стойкам, на которых держались верхние каюты. Там, наверху, располагались больше командированные и другие, передвигающиеся по казенной надобности.
Что касается рейса, о котором пойдет речь, на него билеты продавали с особой осторожностью и ограниченно, в предвидении возможного кровопролития. Трюм же вообще людей не принял, якобы в связи с покраской, а на самом деле потому, что одна, даже случайно залетевшая туда граната могла натворить много непоправимых бед.
Короче говоря, все пассажиры были на виду и благоразумно отделены от помещений, где могла вспыхнуть вооруженная схватка. Но как внимательно ни рассматривал каждого из них Шумов, ни в ком он не мог узнать явного или замаскировавшегося бандита.
Собственно, удивительного в этом не было. Больше того, именно отказа банды от нападения и следовало ожидать. Люди могли понадобиться Технику для взятия подвала, зачем же посылать их на убой? Но Шумов верил: пошлет. Так он понимал логику, которой должен был руководствоваться Техник, и потому отсутствие бандитов воспринимал как личное поражение и со стыдом вспоминал последний разговор с Третьяковым. Теперь поведение, которое казалось единственно верным и принципиальным, виделось ему в ином свете — хвастливым и смешным.
Стоя у окна в капитанской каюте, Шумов еще раз уныло оглядел пристань. Отсюда хорошо была видна причальная стенка, обрамленная гранитом и прошитая строчкой черных чугунных кнехтов, товарная набережная, выложенная крепким серым булыжником, по которой проходила отполированная колесами железнодорожная колея, красно-кирпичные стены хлебных ссыпок и крытые волнистым железом пакгаузы. Между строениями в город пробивались мощеные спуски улицы.
Но нигде: ни на причале, ни на набережной, ни на спусках — не было видно запоздавших людей, спешивших на судно.
Было спокойно и пустынно.
Обескровленный войной порт почти бездействовал.
— Время отчаливать, — услыхал за спиной Шумов.
Это вошел и стал рядом капитан.
Капитан был старше своего старого судна, когда-то он ходил на иных кораблях, пересекал широты обоих полушарий и так свыкся с морем, что на суше чувствовал себя ненужным и неприкаянным, и потому принял и водил на склоне лет убогую посудину каботажного плавания. Складки темной кожи нависали над туго застегнутым воротником чистого белого кителя, так же чист был и белый чехол на фуражке с крабом.