Омут
Шрифт:
«Применимо, моя дорогая докторша. Еще как применимо!», - подумал я и с удивлением отметил, что эта самая докторша вызывает у меня симпатию. В самом деле, со мной так открыто не говорили с тех пор, как мы с Лехой январской ночью сидели на кухне и пили чай. По крайней мере, я ожидал от нее очередных вопросов про слонов, а она принялась делиться своими соображениями. Да еще и кофе угостила. У меня начало складываться ощущение, будто она воспринимает меня не как пациента, а как… коллегу!
– Традиционные методы лечения позволяют частично справляться с такого рода расстройствами, но не излечивают их полностью. Скорее, просто купируют симптомы, но не более того. Суть заключается
– Да нет. Все нормально. Я понимаю.
– Да… Так вот, я бы хотела поработать с вами более плотно. Если вы не против, конечно.
– Даже так? – удивился я, - А разве от человека в моем положении обязательно получать согласие?
– Конечно! – теперь удивилась Аглая Рудольфовна, - Я прошу вас поработать со мной, а не быть подопытным кроликом! Поймите, мне нужен не пациент. Мне нужен, в первую очередь, человек, желающий помочь справиться с собственной бедой. Но он, при этом, должен быть полностью открытым, всячески способствовать изучению проблематики. В свою очередь обещаю обеспечить вам комфортные условия пребывания и достойное обращение. А самое главное – полное излечение без мучений. Скажу больше: вам даже понравится! Обещаю! Вас переведут в мое отделение. Я лично буду следить за тем, чтобы все было в рамках нашей договоренности. И, само собой, я гарантирую вам защиту от уголовного преследования.
– А как долго это продлится? Ну, ваша работа со мной.
– Не моя работа с вами, Николай! – она вскинула указательный палец вверх, - Наша совместная работа. Важно, чтобы вы это понимали.
Я усмехнулся и кивнул, давая понять, что согласен с ней, но все равно переспросил:
– Так сколько?
– Не знаю, Николай. Как я уже сказала, ваше эмоциональное расстройство – редкое исключение, если вообще не уникальный случай. Боюсь обсуждать какие-то сроки, но готова заверить, что сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам снова вернуться к нормальной жизни как можно скорее. В конце концов, это и в моих интересах тоже. Чем раньше мы справимся, тем эффектнее будет выглядеть моя методика в глазах ученых мужей.
– Я согласен, Аглая Рудольфовна.
– В таком случае называйте меня просто Аглая. Хорошо? Не люблю этот официоз. Не понимаю, зачем вынуждать людей относиться к тебе так, будто ты имеешь над ними превосходство. Есть в этом какая-то несправедливость. Поэтому давайте договоримся сразу: вы просто Николай, а я просто Аглая. И пусть все условности идут туда, где им самое место – в баню! – она в очередной раз улыбнулась, и я почувствовал, что тоже не могу сдержать улыбки. На фоне остальных, она была просто каким-то чудом во плоти. К тому же весьма привлекательным чудом. От этой мысли стало слегка не по себе, но гнать ее куда подальше, почему-то, совсем не хотелось.
– Изучайте, Аглая, - сказал я, - Обещаю помочь, чем смогу.
Глава 2. Не узник, но гость
После беседы с Аглаей
Я это так отчетливо ощутил! Желание было настолько сильным, что стало страшно. Ни разу за все те дни, что я провел в одиночных камерах, я не ощущал себя более изолированным, чем за тот месяц, что провел в этом пустом мире. Точнее, я не ощущал себя менее свободным, чем снаружи этих стен. Моя свобода закончилась задолго до того, как попал в тюрьму. В клетке я оказался, когда откашлял первую порцию болотной воды из легких, а захлопнулась она в тот момент, когда я понял, куда попал. Но теперь мне остро захотелось выйти за пределы этих конкретных физических стен. Пусть в ту же ментальную клетку, но выйти! Вздохнуть!
И в тот момент, когда пришло это понимание, страшно стало по-настоящему. Медленно наваливалась паника. Я никогда отсюда не выйду! Никогда! И как только в голове пронеслось это слово, перед мысленным взором всплыло то, что я старался гнать от себя с того дня, как принял решение нырнуть в омут. Это была самая страшная картина из всех, что мне приходилось видеть в жизни.
Снежинки на лицах. Крошечные, искрящиеся, легкие снежинки на самых красивых, самых родных и любимых лицах. Они медленно падают с высоты свинцового неба и ложатся на веки, губы, волосы. Их едва различимые лучи словно не касаются кожи. Они будто парят в долях миллиметра над ней. Парят и не тают. Я смотрю на них и понимаю, что этот снег уже больше никогда не растает. А виски сверлит буром единственное слово: никогда, никогда, никогда...
Лязгнул засов, скрипнула стальная дверь, в камеру вошел караульный. В руках у него была миска с какой-то серой кашей. Он кивнул мне, затем украдкой выглянул в коридор, подошел ближе и протянул миску. Я взял.
– Нормально все? – знакомой фразой поинтересовался тот.
– Порядок, - пожал плечами я.
Он обернулся на дверь, немного наклонился ко мне и заговорщицким тоном спросил:
– Слышь, а че это она?
Я не понял вопроса и слегка скривился.
– Ну, эта… Как ее? Регеций!
– Кто?
– Ну, Регеций.
– Какой Регеций?
– Не какой, а какая! Ну, Аглая Рудольфовна. Завэкспсихмед.
– Завэкс… Кто?!! – мне начинал надоедать этот непонятный диалог, и я слегка повысил голос.
– Да не ори ты! – шикнул караульный и обернулся на дверь, - Ну, баба эта, с которой ты полдня трындел. Ты че, не знаешь кто это?
– Понятия не имею. А что?
– Не гони, - гикнул бугай, - Это завэкспсихмед наш!
Я удивился тому, как такой большой, неуклюжий человек, с лицом, не отягощенным интеллектом, ловко выговаривает такое сложное слово. Причем оно было сложным как для произношения, так и для понимания. Пришлось уточнить.
– А что такое завпсихмед?
– Не-е-т, брат, - он растянулся в блаженной улыбке, - Не завпсихмед. Завэкспсихмед!
На последнем слове парень сделал особенный акцент и ткнул указательным пальцем в потолок.
– И что это значит?
– Это значит, что ты не простой псих. Там, после того, как тебя увели, такой консилиум собрался! Я за пять лет здесь ни разу такого не видел. Даже Литвиненко сюда пришел! А он, на моей памяти, тут один раз всего был! И то для того, чтобы по морде Костенко дать, когда тот бухой на работу приехал и его «мерс» на парковке помял.