Он и Я
Шрифт:
Господи, ну и дура же я!
Если бы можно было отмотать время назад, не взглянула бы, не вышла из квартиры… Только думать об этом поздно. Да и сил нет. Следующие удары сыплются как будто со всех сторон. Без разбора колошматит бетонными кулачищами по моему телу: голове, плечам, груди. В лицо прилетает меньше. Очевидно, боится сломать челюсть. Ведь тогда я не смогу говорить.
Меня трясет от боли. Из горла без конца вырываются всхлипывания. Слезы смешиваются с кровью.
— Я ничего не знаю! — выкрикиваю, не выдержав очередной порции ударов. — Я ничего
Монстр Владислав ненадолго останавливается. Переводит дыхание, словно устал колотить меня, и довольно улыбается.
— Развязался язык?! Так с тобой надо?! Слушай сюда, шлюха, — сипит мне в лицо. — Ты должна рассказать мне все, что знаешь! Как тебя зовут?! Как его зовут?! Откуда прилетели? Где и как долго находились? Какие долбаные места посещали? С кем общались?
Я выросла в среде, где шавки [13] и крысы [14] считались конченными мразями. Я не просто варилась в этом. Впитала с кровью отца и молоком матери. И сейчас, несмотря на боль, давлю в себе тот мизер информации, которым обладаю. Знаю ведь, что ублюдка это не успокоит. Он не остановится.
13
Шавка (жарг.) — доносчик.
14
Крыса (жарг.) — тот, кто ворует у своих.
— Я ничего не знаю! Ничего! Мое имя вам ничего не даст! Ничего!
— Так, значит, — выдыхает с той же злобой. — Тогда попробуем по-другому, — процедив это, подтягивает меня выше. Толкнув затылком в деревянное изножье, демонстративно извлекает нож. — Так нравится? — сверкнув лезвием, просовывает его между пуговиц на лифе моего платья и резко дергает. Разрывает сначала верх, а потом, меняя направление, и низ. До самого подола. — После того, что я с тобой сделаю, заговоришь, как миленькая… Сука…
Оцепенело таращусь, не в силах вымолвить хоть что-нибудь.
Следующим предметом уничтожения становится бюстгальтер. Почувствовав его руки на своей груди, резко хватаю губами воздух. Осознание того, что он ко мне прикасается, взвинчивает внутри меня какую-то энергетическую пружину. Она выдает волну нереальной силы. В пылу безумия заставляет действовать яростно. Толкаю ублюдка, ответно бью по лицу и, загоняя ногти глубоко в кожу, с дикостью зверя продираю щеки.
— Ах ты, мелкая тварь… Давай, ори… Лягайся, шалава… Мне так даже нравится… Очень заводит!
Перехватив мои запястья, выкручивает руки и обездвиживает. Толкает спиной на ковер и сам наваливается сверху. Пока спускает слюну мне на грудь и копошится с брюками, мне остается лишь кричать. Кричать от безысходности, боли и отчаяния, ведь я уже понимаю, что никто меня не услышит, и никто не поможет. А я сама не могу его остановить. Все мое тело ломает — каждую мышцу, каждую косточку, каждую клетку, каждый нерв… Когда этот монстр разрывает на мне белье, я мечтаю досрочно умереть. Исчезнуть и не чувствовать весь тот ужас, который мне неминуемо предстоит пережить.
Рвется ведь сердце… Пусть разорвется!
Буду
— Вы*бу тебя, и вернемся к вопросам, — ощущаю его пальцы на промежности, и в крик примешиваются рыдания. — На всё и за всё ты мне ответишь, блядина…
Мерзкие прикосновения и грузное давление внезапно пропадают, но я не сразу могу осознать свою свободу. Перестаю кричать, когда в ушах гремит до боли знакомый, родной голос:
— Сейчас я, сука, на все твои вопросы отвечу!
Опасаясь того, что это лишь следствие помутнения рассудка, превозмогая оцепенение, неловко сажусь и веду заплывшим взглядом в направлении звука.
Сердце разбивается… Оно разбивается от радости!
Не ошиблась… Тарский здесь. Он нашел меня. Пришел за мной.
— Гордей… — вырывается непроизвольно.
Не пытаюсь его позвать. Просто молюсь на него, как на бога. Но он слышит. Притиснув Владислава к столу, медленно поворачивает ко мне голову. На пару секунд погружает в царящую внутри него тьму. А затем, сморгнув, меняет трансляцию. Смотрит так, словно я самое дорогое, самое ценное, что существует на этой планете. Скользнув взглядом по моему обнаженному телу, какую-то невыразимую м`yку примешивает.
Сглатываю и, подтягивая колени, прикрываюсь руками.
Не хочу, чтобы он меня такой видел.
— Закрой глаза, Катенька. Тихо посиди, — на контрасте со всем происходящим его привычно грубый голос плавит мягкостью.
Мерзкий психопат орет какие-то угрозы и беспомощно извивается под стальными руками Тарского, но мы его не видим и не слышим. Прочную связь налаживаем. Выдыхаю свободно, киваю, послушно закрываю глаза и, обхватывая колени руками, прячу лицо.
Крики, визги, хруст костей и брызги крови, которые долетают до меня — не пугают. Радости я, конечно, тоже не испытываю. Мне до звенящей пустоты безразлично. После того, как этот нелюдь измывался надо мной, во мне умерло всякое человеческое сострадание. Его мучения не трогают. И даже осознание того, что он умирает, оставляет равнодушной.
В голову лезет какая-то песня. Тихонько напеваю и жду.
Когда же все заканчивается, не спешу вставать. Лишь услышав шаги, поднимаю голову. Наблюдая за тем, как Гордей приседает рядом. Не прикасаясь, набрасывает мне на плечи какую-то легкую ткань. Заторможенно соображаю, что это простынь. Ежусь от неприятия, пока не улавливаю запах порошка.
— Болит что-нибудь? — не сразу осознаю, о чем спрашивает. Просто смотрю в его лицо и слушаю голос. Он весь в крови, но в то мгновение меня это ничуть не беспокоит. Я и сама в крови. — Кивни, чтобы я понял, что могу к тебе прикоснуться.
Подаю оговоренный знак, потому как сама этого очень сильно хочу.
Тарский шумно и прерывисто выдыхает. Касаясь моих сцепленных кистей, первым делом разъединяет пальцы и разводит мои руки в стороны. Я же машинально выпрямляю ноги.
Быстро пробежав взглядом по моему измученному обнаженному телу, яростно сжимает челюсти. Потом, будто от самого себя спрятав, стягивает концы простыни на груди и без промедления подхватывает меня на руки.
К выходу идем долго. Коридоры в этом доме кажутся лабиринтами.