Онега
Шрифт:
Рыжие пустыни — «белые пятна» на земле. Человек с высоты великаньего роста не раз, конечно, бросал на них взгляд, но никогда еще не притрагивался к ним рукой. Никогда! И меня, великана, возомнившего о своей
Но меня успокаивает одно: раз человек видит эти болячки на теле земли, он непременно — рано или поздно — примется их лечить. Уже сейчас нет-нет да я вижу дорогу, перерезающую трясину. Она устлана стволами деревьев, по ее обочине, как выветренные кости, лежат упавшие березки. Человек уже оставляет здесь свои следы, упрямый и ненасытный человек, которому всегда будет не хватать места для жизни.
Я прошагал через все трясины, через леса, перегораживающие их, — и снова обжитой край. Вот широкая река с застывшими на ней пароходиками и баржами, отбрасывающими за собой неподвижный пенистый след. А берегов у этой реки, собственно, нет. Все они завалены штабелями леса. Штабеля тянутся бесконечными рядами, невольно они вызывают сомнение: неужели их собрали те маленькие
Пошли дома, дома, дома, нет им конца, хотя я и шагаю через них своею великаньей поступью. Огромные корпуса заводов… Массивная труба чуть ли не достает до моего лица. Я, как в жерло пушки, заглянул в ее пасть, а она в отместку обдала меня дымом.
Весь мир встает на дыбы — самолет разворачивается на посадку. Дома растут, улицы становятся шире, машины на дорогах уже не кажутся хрупкими и беспомощными, все отчетливей видны сами люди. Мир растет, а я, недавний великан, съеживаюсь. Прошло отпущенное мне время быть Гулливером над землей.
Самолет, подскакивая на ухабах, выруливает в дальний угол аэродрома. Я вылезаю, ступаю ногой на твердую почву. Я снова, как все, обычный среди обычных, простой человек. Мои мысли тоже скатились со спесивой великаньей высоты, суетные заботы охватили меня: достану ли билеты, не опоздаю ли на московский рейс?..