Они не мы
Шрифт:
– Разумеется.
– Давайте присядем, - требует Швак.
Его взгляд скользит по комнате, но не видит в ней сиденья, способного удержать его могучую фигуру. А потому он просто занимает место на кровати, которую Алекс забыл убрать в нишу. Главред садится на табурет и нажимает на кнопку. Услужливая машина заваривает энергочай. Некоторое время проходит в тишине, они просто наблюдают за процессом, слушают его.
– Угощайтесь, - протягивает стакан Алекс.
– Благодарю. Не буду томить. Я расследую исчезновение Виктора С-202. Знакомы с ним?
– Разумеется. Журналист «Всегда!» Очень интересный гражданин,
– Читаете? – не без интереса спрашивает полицейский.
– Нет, конечно, - лжёт Алекс. – Нет времени.
– Вот, - кивает Швак. Некоторое время он крутит в руке стакан, словно опасаясь его содержимого. А потом – залпом выпивает. – Более семи суток мы в поиске. Как сквозь Сферу провалился!
– Едва ли я смогу вам помочь, - Главред разводит руками в сторону. – Я очень далёк от криминала. Из-за своей работы мало гуляю, всё больше провожу время на виду.
– А где ты, Алекс Р-101, находился восемь дней назад?
Тишина. Молчание. Алексу не смешно: такой невинный на первый взгляд вопрос может таить в себе массу неожиданностей. Не ходил ли он в метро? Не пил ли алкоголь? Одного неверного ответа достаточно, чтобы получить много проблем. Лучше просто рассказать свой привычный распорядок, дабы не вызывать подозрений.
– Ну… Около 8 утра пришёл в Редакцию, в 14 часов – перерыв на обед, - говорит Главред.
– С работы ушёл не ранее 6 часов вечера. Посетил выдачу продуктов. С 10 часов готовился ко сну, - быстро отвечает Алекс. Сила привычки – страшная сила. Все его дни похожи, как братья.
– Правильно, - кивает Швак. Он сжал стальной стакан с такой силой, словно хотел его смять. – Мы всё проверили. Но… Из спецлавки ты, Алекс, вышел в 18.10 часов. А на камере дома появился в 20.15. Где же ты был целых два часа?
– Не знаю, - лжёт Алекс. Ему не нравится, что инспектор говорит с ним свысока. – Не помню. Ходил по городу. Возможно, даже…
– Что?
– Спускался в метро, - вздыхает Главред. – Грешен. А кто не ходит в метро?
– Виктор С-202, - серьёзно отвечает инспектор. – Сколько раз, Алекс Р-101, ты сказал неправду?
– Не знаю, - честно отвечает Алекс. Разговор начинает его изрядно утомлять. Усталость, усталость заполняет все его мысли. – Я говорю не правду, а «Истину».
– Да, это кредо… - инспектор улыбается. Может показаться, что он доволен результатом. – Кредо такое мощное, как будто удар по темечку. Знаешь, в детстве я мечтал быть журналистом. Или писателем.
– А я – полицейским, - лжёт Алекс. С трудом сдерживается, чтобы не заржать в голос. «И что смешного-то?!»
– Но машина распределения… - картинно вздыхает Швак.
– Да славится мудрость Главы… Выбрала мне путь. Путь…
– Да, - разговор изрядно утомил Главреда. – Путь – это наше всё. Думаю, что и разговор – всё?
– Я ещё зайду к тебе на работу. Подозреваются все. Нам нужны улики.
«Тебе нужны признания», - думает Алекс и провожает инспектора до двери. Ему жалко порции энергочая. «Они могут подсматривать», решает Главред, а потому идёт в Редакцию, чтобы записать новые мысли. На ходу он придумывает шифр, которым воспользуется сегодня.
«Читая эти строки, вы, должно быть, заинтересовались, в чём заключается работа журналиста? Признаюсь, меня самого некогда мучил этот вопрос. Теперь я один из самых ярких передовиков пера,
Чтобы вы поняли, в чём состоят мои трудовые обязанности, я вспомню недавний случай из моей практики. Однажды я готовил репортаж о невытравленых остатках духовности в нашем идеальном государстве. В поисках представителя древнейшей профессии – проповедника, я оказался в самом сердце Метро. Там горит аварийное освещение, иногда разводят костры. Тускло и темно.
Впрочем, не знаю, где у Метро сердце, а где печень, ибо подземка – это уголок свободы, уникальный атавизм, сражаться с которым нет никакого желания. Вход в метро не охраняется солдатами с десяти вечера до восьми утра. То есть туда может прийти, кто угодно; сделать там, что пожелает. И его не отдадут полиции – из чувства солидарности, ведь в Метро ходят не только опустившиеся нищие, но более-менее состоятельные, рабочие люди. Любого, кто окажется в Метро в неположенное время, могут расстрелять без суда.
Внутри, на старинном участке жизни мёртвой городской артерии, предприимчивые граждане продают алкоголь – бутылочками. Сбывают обезболивающие и окрыляющие зелья собственного приготовления. Реализуют сомнительную пищу, доставленную неведомо откуда, а также торгуют собственными телами и даже… телами маленьких детей.
Глядя на это, мне становится дурно. Детей всегда было жаль всем, кроме родителей, но это уже чужая воля, как с ними поступать. Своему сыну ходить в Метро я бы не позволил, ведь здесь столько зла, насилия и прочих соблазнительных слабостей! Однако сын мёртв, и все мои слова пусты.
Мимо меня в полутьме прошёл человек, похожий на журналиста одной газеты в обнимку с другим гражданином мужского пола. Их глаза светились радостью и любовью (аж противно!) даже сквозь очки. Здесь есть место и для таких людей. Однако целью моего визита было не бабу себе купить на двадцать минут за 5 талонов, а найти адепта ушедшей в историю религии.
В одном из вагонов старинного средства передвижения, чуть дальше по тоннелю от «Рыночной площади», я увидел группу людей, скучившихся вокруг старца в потрёпанном комбинезоне. Длинные волосы торчали из-под защитного головного убора. Начало его бредней я пропустил, но часть высказываний помешанного я всё же уловил:
– Вы, граждане… Вы слабы… Не можете дышать без фильтра, без маски… Узрите же! – с этими словами он сорвал с лица защитное приспособление, и мы увидели беззубый рот, морщинистый лоб и услышали голос, не искажённый фильтром: - Я сильнее всех вас! И Бог велик, коим слугой я живу, он всемогущ, он готов прощать.
– Прошу прощения, - перебил его я, не обращая внимания на фокус с маской. Носовой микрофильтр – военная разработка, и в нём нет ничего сверхъестественного. Но душевнобольных злить не стоит. – О каком боге вы ведёте речь?