Они
Шрифт:
Стою на остановке, мне больно и тяжело, и тут – расплываюсь в улыбке, потому что вижу за рулем человека, который мне помог. Я села рядом. Народу в маршрутке было много, и заговорить с водителем я не решилась. Из копий документов, которые висели наверху, я запомнила номер телефона, номер автомобиля и имя – Андрей. Мы молчали всю дорогу, только изредка наши взгляды встречались в зеркале заднего вида. Я спросила, можно ли положить папку с документами на бардачок, он разрешил. Сделала я это, конечно, специально. Доехав до города, сказала, что деньги забыла и заплачу в другой раз, он улыбнулся: «Хорошо».
Благополучно добравшись до общежития, переведя дыхание и в очередной раз съев
Андрей поставил машину прямо перед воротами общежития. Свет от неоновых фар так красиво ложился на снег и освещал все вокруг. Я подошла к машине и поблагодарила его, а он говорит: «Ты не торопишься? Садись, холодно же!» Страха не было. Был восторг! Андрей спросил, можем ли мы отъехать в сторону от ворот, на пару метров, я кивнула – да. Он выключил музыку: «Стихи красивые. И ты красивая. Может, расскажешь, что у тебя случилось?» Два с половиной часа я искренне, со слезами рассказывала ему обо всем – как будто знала его всю жизнь. Расставаться не хотелось, но надо было идти, потому что в половине одиннадцатого общежитие закрывали. Андрей довез меня до ворот и обещал завтра позвонить.
Так началась моя первая любовь.
Мне было двадцать, Андрею – двадцать девять. Взрослый, добрый, понимающий. Мы виделись, когда мог он. У него было две «газели»: на одной он работал сам, на второй – напарник. Еще у него была крутая праворульная Mitsubishi Chariot. Он часами мог говорить о том, как устроены автомобили. От его рабочей куртки пахло соляркой или бензином, и мне это нравилось. У него были всегда грязные руки, и он в шутку пачкал мне ими лицо. Иногда он приезжал на «газели», иногда на Chariot, и мы отъезжали от общежития на некоторое расстояние, чтобы мне не было страшно. Я рассказала Андрею про первый сексуальный опыт, и он просил меня сходить в полицию и написать заявление. Потом грозился: «Морду набью». Жалел меня.
Я сознательно не спрашивала про семью, чтобы не делать себе больно. Кольцо он не носил, и никто не звонил ему по вечерам. Я так надеялась, что он не женат, что я ему нужна. Но…
Звонок в семь утра:
– Тебе на пары во сколько?
– К 9:40. Первой пары нет.
– Я заеду.
Я уложила свои длинные ярко-рыжие волосы, надела белые колготки, замшевые сапожки на шпильках, юбочку до колен. На пары идти я не хотела. Я хотела произвести на Андрея впечатление, когда он меня, такую красивую, увидит.
Андрей предложил поехать на гору.
– На шпильках?
– Плевать в чем! – рассмеялся он.
За городом – только белый-белый снег – как чистый лист, новая страница жизни. Мы шли, держась за руки, и он признался, что женат и что у него двое детей…
Андрей отвез меня на пары, после пар – забрал. И так у нас стало принято: сначала он отвозит детей в школу и детский сад, потом – жену на работу, потом – меня в университет. Тогда, на горе, я согласилась на это, сдержав слезы, шире улыбнулась и сказала: «Спасибо, мне будет приятно».
Интима у нас не было. Через полгода наших встреч он стал приезжать реже – уже не каждый день. Я писала ему стихи,
Я влюбилась в Андрея по уши, хотя с Ириком мы продолжали встречаться (очкарик Артур отвалился сам). С Алмазом стало скучно окончательно. Я не думала ни о ком другом – у меня появился Андрей. Он стал мамой, папой, воздухом. Он был идеальный. Даже в университет ходил к преподавателям – договариваться, если мне ставили четверку. Для меня он стал олицетворением заботы. Время от времени Андрей снимал квартиру (всегда одну и ту же почему-то), где мы валялись перед телевизором, ели покупную еду, но любовью никогда не занимались. Вместе мы могли даже не разговаривать – просто молчали. Когда его жена с детьми уезжала из города, мы гуляли по улицам за ручку. Через полгода я разрешила себя поцеловать. Ощущения от этих поцелуев не передать словами – от них кружилась голова. Так меня еще никто не целовал.
Когда при поцелуях руки Андрея начинали скользить мне под одежду, я останавливалась и смотрела ему в глаза, повторяя про себя: «Пожалуйста, не порть то, что есть между нами, я этого не хочу». И он убирал руки. Обнимал меня и говорил, что ничего не будет, пока я сама не попрошу. Я не просила еще год. Мы стали ругаться и расставаться. Через неделю он звонил: «Не могу без тебя». Пролетело лето, прошла долгая зима…
Через три года отношений он сказал, что не может так больше, что это идиотизм – целовать меня, любить меня и не спать со мной. Андрей знал, что у меня есть парень, с которым мы помолвлены, и был убежден, что с ним у меня есть сексуальные отношения. И в один из вечеров он озверел: сорвал с меня штаны и взял на заднем сиденье своего нового автомобиля. Меньше минуты. Я не успела ничего почувствовать. Просто поняла, что все испорчено. Он вышел из машины, покурил, вернулся, оправдываясь: «Извини, я больше не мог. Я даже с женой думаю о тебе, ты мне нужна как женщина». Но я не смогла простить. Я решила прекратить встречи.
Ехали молча, он брал меня за руку, пытался поговорить со мной, но разговор не клеился – я плакала, отвернувшись к окну, сравнивала ситуацию с тем, первым разом… Вышла из машины и с силой хлопнула дверью – хотела показать ему, что это конец. Ночью не спала, эмоции улеглись, я не понимала, почему секс мне нравится только с Алмазом, неужели остальные мужчины не умеют этим заниматься? Алмаз хотя бы не заканчивал в первые пять минут, и я успевала насладиться тем, что ко мне прикасаются. Он спрашивал: «Ты все?» Мне хотелось ответить: «Как это – все? Нет, я даже не разогрелась…», – но я молчала, потому что Алмаз был единственным, с кем мне физически было хоть немного хорошо.
Андрей позвонил на следующий день утром. Я не взяла трубку. В окно увидела, что его машина стоит у ворот общежития. Выключила телефон, легла спать. На пары я в тот день не ходила, как и еще несколько дней, потому что он каждое утро приезжал и ждал меня то возле университета, то у общежития. Трубку я не брала и на сообщения не отвечала. Андрея хватило на неделю, последнее СМС было: «Я прошу прощения. Сделал все, что мог».
Еще через две недели я стала скучать и позвонила Андрею сама. Он обещал больше не брать меня силой, и мы снова стали встречаться. Только я вела себя по-другому, холодно, одевалась скромнее, чтобы не смущать его, не красила глаза – теперь мы просто разговаривали в машине около часа, и я уходила. Но видеть его хотелось – как пить, как есть.