Они
Шрифт:
— Не удивляюсь, — неожиданно ответил М. М.
— Это почему? — даже опешил Борис Борисович.
— А все мы пособники. И все жертвы. Знаете, вы не тратьте время. Что нужно написать? Что не имею к нему претензий? Диктуйте, напишу.
Получив от старика необходимую бумажку и отпустив его, Шиваев почувствовал даже некоторое разочарование. Он готовился к битве гигантов (ибо почти всякий пенсионер, как он знал по своему опыту, гигант упорства и тупости), а вышло все легко, играючи. Если так работать, никакого интереса не будет. И дело со стоянкой оказалось легкое: позвонил
Шиваев выбрал Расима, и тот, похоже, смирился со своей участью. Упрашивал только отпустить на один день — нормально попрощаться с родными.
— Мамой клянусь, никуда не денусь! — обещал Расим.
Шиваев знал: они мамой просто так не клянутся. Если ты поклялся матерью и не сдержал слова — будешь проклят. Но тонкость в том, что клятва эта действительна лишь тогда, когда дается соплеменникам. Клятва хоть мамой, хоть детьми, хоть любыми богами, данная чужому, не в счет. Поэтому он предпочел словам более действенный залог: денежный. Деньги за Расима пусть заплатят родственники, следовательно, это будет обязательство Расима уже перед ними, а не перед Шиваевым. И через это Расим переступить не сможет.
Расим согласился. Его выпустили до суда под два залога: один официальный, другой — Шиваеву, как залог совести, с точно оговоренной суммой, которую Шиваев вернет родственникам Расима, когда тот явится обратно.
9
Но Самир сказал Расиму: «Я пойду вместо тебя. Никто даже не заметит, так мы похожи».
Расим удивился и спросил: «Зачем?»
Самир сказал: «У меня трое детей, и все в порядке. А ты поздно женился, у тебя только одна девочка. Тебе надо дальше заводить детей и жить».
Расим сказал: «Выйду — заведу».
Самир сказал: «Никто не знает, когда ты выйдешь».
Расим сказал: «Я не согласен».
Самир сказал: «Я старший, я сказал — так будет. Мне твое согласие не надо».
Расим сказал: «Пусть тогда нас родственники рассудят. Сам не послушаюсь».
Вечером родственники собрались в своем любимом ресторанчике у парка, закрыли двери, стали говорить и обсуждать.
Угрюмый Расул, самый старший, одинокий, сказал: «Правильно говорит Самир, надо дать возможность Расиму нормально создать семью, у него девочке только год».
Семейный Абдулла возразил: «У Расима один ребенок, правильно, но у Самира трое детей еще не совсем выросли. Каково им будет, если папа в тюрьме?»
Неунывающий Мехти задал вопрос: «Неужели нельзя сделать, чтобы никто не шел в тюрьму?»
Самир ответил: «Нельзя». (Тимур Ахмеджанович объяснил ему, что одного человека придется отдать, так сложились обстоятельства.)
Гусейн, отличающийся оригинальностью ума, сказал: «Если сейчас один может пойти за другого, поскольку вы полные близнецы, то и потом один может заменить другого. К примеру, дадут срок четыре года, два посидит Расим, два Самир —
Родные братья близнецов слушали и пока молчали, понимая, что их словам будет придан особый вес.
И вот заговорил старший из них, Латиф: «Я считаю, и так плохо, и так плохо. Надо бросить жребий, вот и все».
Рауф, учившийся два года в университете и обладающий способностью видеть любую проблему широко, сказал: «Я тебя уважаю, Латиф, но нельзя заменять разум людей глупым жребием, нельзя ответственность с себя переложить на короткие-длинные спички или на решку-орла. Да, и так плохо, и так плохо. Но надо думать не только о чьих-то детях. На Самире все держится, он имеет личные связи с нужными людьми. Он уйдет, сколько времени надо все налаживать? В результате пострадает больше людей, чем если уйдет Расим, которого я очень люблю, прости, Расим».
Остался Насиф, самый младший.
Он смущался, ерзал, видно было, что у него есть предложение. Видно было также, что он заранее им гордится.
И он сказал: «Не надо идти ни Расиму, ни Самиру. Этим ведь все равно, кого взять. Ну да, в документах записан Расим. Но бумажки всегда можно переписать. Или сказать, что то, что сделал Расим, сделал другой. А кстати, что сделал Расим?»
Это был вопрос очень молодого человека, почти глупый. Насиф понял это и покраснел. И поспешил добавить: «Я хочу себя предложить. У меня еще все впереди, посижу несколько лет, начну все заново, все успею!»
Подумав, родственники сказали, что в рассуждении юного Насифа есть резон (он вспыхнул от радости и гордости). Но ему идти не следует: нельзя с этого начинать биографию. Надо подумать о человеке, который уже пожил и ничего особенного не ждет. И, говоря правдиво, от потери которого меньше урона всем.
Расул сказал: «Вы меня имеете в виду? А если мне не хочется?»
Тут все замолчали.
Все молчали, но чудилось, будто в воздухе незримо витают слова, которые каждый из присутствующих мог бы сказать, но терпел по деликатности.
И Расул услышал эти слова. И сказал: «Ладно».
10
Ночью Геран услышал звонок, открыл и увидел в свете тусклой лампочки мальчика с рыжими волосами.
— Здлавствуйте, дядя Гелан, — сказал мальчик.
— Килил? Ты что с собой сделал?
— Покрасился.
— Зачем? Да ты заходи! Как ты меня нашел?
— Я давно знаю, где вы живете.
Геран накормил Килила, напоил чаем. И Килил рассказал ему о своей мечте, о том, как она почти осуществилась.
— Я бы опять туда поехал или в другое такое место. Таких мест, наверно, много. Но меня одного поймают. Поехали вместе, дядя Геран? Вы тоже ведь хотите в деревне жить, я знаю.
— Хочу. А мама как же? Ее отпустили, кстати?
— Да. Мы ей скажем и попросим молчать. Не будет же она родного сына выдавать! А потом уговорим ее к нам приехать.
— Заманчиво, Килька. Но я не могу уехать, у меня паспорта нет.
— Почему?
— Отобрали. Тысячу долларов заплатить надо.
— Я вам дам. У меня две с лишним еще останется, нам хватит. Работу там какую-нибудь найдем.