Онича
Шрифт:
Финтан бежал по дороге. Его босые пятки стучали по красной земле, воздух обжигал горло, словно крик. В конце улицы, у последних домов, на последнем дыхании он остановился. В его голове грохотали выстрелы.
— Давай скорей! — Это была Марима. Она схватила его за руку и потащила.
Финтан безропотно подчинился выражению ее гладкого лица, говорившему: опасно, нельзя здесь оставаться. Она довела его до «Ибузуна». Всякий раз, когда им попадалась на дороге группа людей, спускавшихся к реке, Марима закрывала Финтана полой своего покрывала.
May ждала в саду, на самом солнцепеке. Она была бледна.
— Я так испугалась. Это ужасно. Что там случилось, внизу?
Финтан пытался говорить, рыдал:
— Они стреляли, они их убили. Стреляли
May прижимала его к себе, гладила по волосам.
Позже в тот же вечер, после ужина, Финтан заглянул к Джеффри. Тот лежал в постели, одетый в пижаму, бледный и худой. Читал газету при свете керосиновой лампы, почти уткнувшись в нее лицом, потому что был без очков. Финтан заметил вмятинку, оставленную очками на его переносице. И в первый раз подумал, что это его отец. Не незнакомец, не самозванец, а его собственный отец. Он познакомился с May не по объявлению в газете, не завлекал в ловушку, суля златые горы. May сама его выбрала, полюбила, вышла замуж, и у них было свадебное путешествие, в Италию, в Сан-Ремо. May так часто о нем рассказывала в Марселе, говорила о море, о колясках, ездивших вдоль пляжа, о воде, что была такой теплой, когда они купались ночью, о музыке в беседках. Это было до войны.
— Как ты, boy? — спросил Джеффри. Без очков его голубые глаза были очень яркими и молодыми.
— Нам скоро придется уехать? — спросил Финтан.
Джеффри немного подумал.
— Да, ты прав, boy. Думаю, теперь пора уезжать.
— А как же твои поиски? А история царицы Мероэ?
Джеффри засмеялся. Его глаза блестели.
— А, так ты все знаешь? Верно, я же тебе кое-что рассказывал. Мне бы надо съездить на север, а также в Египет, в Судан. И к тому же есть документы. В Британском музее, в Лондоне. Затем… — он поколебался, словно все это с трудом обретало смысл, — …затем мы вернемся, года через два-три, когда ты немного продвинешься в учебе. Будем искать новое Мероэ выше по течению, там, где река выписывает большое «W». Поедем в Гао, туда, где все началось: бенин, йоруба, ибо. Будем искать рукописи, надписи, монументы. — Вдруг усталость опустошила его взгляд, голова вновь упала на подушку. — Позже, boy, позже.
Той ночью Финтан, прежде чем заснуть, уткнулся лицом в шею May, как делал когда-то, в Сен-Мартене. Она гладила его по волосам, пела ему детские песенки на лигурийском диалекте, ту, которую он особенно любил, про мост через Стуру:
Al tram ch'a va Cairoli Al Bourg-Neuf as ferma pas! S'ferma mai sul pount d'ia Stura Per la serva del Cura. Chiribi tantou content quant a lou sent Che lou cimenta! Ferramiu, ferramiu, ferramiu, Sauta giu! [58]58
В Борго-Ново — не зевай —
Мчит во весь опор трамвай!
А за Стуру, до Кайроли,
Мне пешком тащиться, что ли?
Все прохожие в ответ:
На мосту посадки нет!
Больше ждать я не могу,
Прыгну, прыгну на ходу! ( итал.)
* * *
На рассвете Окаво спустил длинную пирогу на воду реки. Ойя сидит на носу, на своем любимом месте. За спиной у нее привязан ребенок, большим куском синей ткани. Время от времени она передвигает его к груди, чтобы пососал молока. Это мальчик, она не знает его имени. Его зовут Океке, потому что он родился в
Пирога скользит по течению без усилия, Окаво лишь время от времени слегка отталкивается шестом. Лодка плывет вниз, к дельте, к Дегеме, Брассу, острову Бонни. Туда, где по реке поднимается приливная волна, где в мутной воде кружат рыбы-пилы и дельфины. Солнце блестит на темной поверхности реки. Птицы взмывают из-под носа пироги, летят к островам. За спиной Окаво и Ойи большой город из досок и жести, Пристань, лесопилка, где начинает урчать мотор. Большие острова, распластанные почти вровень с водой, и руина «Джорджа Шоттона», похожая на допотопное животное. Уже всё растворяется вдали, сливаясь с линией деревьев. Когда Окаво вернулся из Аро-Чуку, он не пошел в дом Сэбина Родса. Ночевал под открытым небом, возле больницы. Он уже уплыл, был уже далеко, с Ойей, в другом мире. Сэбин Родс не понимал. Он, покидавший свой дом лишь для того, чтобы отправиться на реку, ходил по городу, искал Окаво возле Пристани. Даже отважился дойти до «Ибузуна», шпионил. Расспрашивал медсестер в больнице. Впервые он что-то, кого-то не понимал. Потом, когда понял, затворился в своем большом мрачном зале, с масками на стенах, с вечно закрытыми ставнями, сел в кресло покурить.
Пирога медленно скользит по реке. Окаво ничего не говорит, он привык к молчанию. Ойя уложила сына на носу пироги, под навесом из ветвей, на который накинула синюю ткань. Солнце медленно поднимается в небе, пересекает реку, словно по огромной невидимой дуге. День за днем они плывут к устью. Река широка, словно море. Никаких берегов, никакой земли — только плоты островов, затерянные в водоворотах. Туда, на остров Бонни, большие нефтяные компании — «Галф», «Бритиш петролеум» — отправили своих геологов-разведчиков прощупывать речную грязь. Сэбин Родс встретил однажды на причале этих странных краснолицых гигантов в цветных рубашках и шапочках с козырьком. Таких на реке еще никто никогда не видел. Он сказал Окаво, хотя, быть может, говорил с самим собой: «Конец империи». Чужаки обосновались на юге — на реке Нун, в Угелли, Игните, Апаре, Афаме. Всему предстояло измениться. Через мангровые заросли протянутся трубопроводы, на острове Бонни возникнет новый город, приплывут крупнейшие в мире суда, вырастут высоченные трубы, ангары, гигантские нефтехранилища.
Пирога скользит по воде цвета ржавого металла. Над морем поднялись облака, образуя сумрачный свод. Ойя стоит, ждет дождя. Завеса двигается по реке, стирает берега. Нет уже ни деревьев, ни островов — только небо и вода, слитые в движущемся облаке. Ойя раздевается, встает на нос, прижав сына к бедру; ее левая рука держит длинный шест, упертый в форштевень. Окаво налегает на широкое весло, и они входят в завесу дождя. Потом гроза проходит, поднимается по реке к лесу, к травяным равнинам, к далеким холмам. Когда настает ночь, на горизонте со стороны моря виден красный свет, ведущий странников, как созвездие.
* * *
Аро-Чуку был взят англичанами 28 ноября 1902 года, почти без сопротивления. На рассвете отряд подполковника Монтанаро соединился в саванне с тремя остальными экспедиционными корпусами, на некотором расстоянии от оракула. Прохладным утром под голубым небом это больше напоминало загородную прогулку. Чернокожие солдаты — ибо, ибибио, йоруба, — сначала опасавшиеся экспедиции против оракула Лонг Джуджу, успокоились, видя свободную ширь саванны. От засухи уже растрескалась земля, пожелтевшая трава так высохла, что одной искры было достаточно, чтобы вся равнина обратилась в пекло.