Оп Олооп
Шрифт:
Еще печальнее то, что разум не фиксирует собственных ошибок. И тогда рано или поздно другие подмечают, что внутренний цензор человека впал в спячку и что в личности его наступил полный разлад. Таксисты сразу обратили на это внимание. Тот, что вез его вторым, подкрутил счетчик… Они проехали не больше трех кругов, а сумма уже составила четыре песо десять центаво.
Статистик не заметил этого. Не мог заметить. Его взгляд уперся в жужжание, взяв на себя работу слуха, бездыханно почившего в многоголосье городской суеты. При синопсии зрение начинает слышать. Болезнь наделяет его характеристиками других чувств. Оп Олооп непонимающе
Могло ли жужжание обозначать траекторию его помрачения? Стать звуковой волной мысли, мечущейся в попытках разбить туманное узилище? Непросто понять ускользающую природу жужжащей мглы! Он впал в исступленное возбуждение, в таком же состоянии Рембо написал свой сонет «Гласные». Непродолжительный раптус. Лицо Опа Олоопа ожило и исказилось резко сменяющими друг друга гримасами. Оп Олооп переживал что-то, что нельзя выразить словами. На экране его бледной кожи плясали ужасы из коллекции страшных масок. Сардонически кусали его. Его душа была смятена, сморщена и перекручена. Его рот изрезали шрамы страха.
Еще два круга.
Скорость вдохнула в него свежесть. Шрамы и гримасы отступили, и на его лице застыла маска восхищенного ангела, глубокая улыбка которого лучилась физическим светом.
Без видимой на то причины он радостно поаплодировал сам себе, несколько раз хлопнув в ладоши. И крикнул:
— Сворачивайте на Кальяо. Быстрее. Быстрее!
Жужжание, несомненно, исчезло, кристаллизовавшись в его голове во что-то более вещественное. В идею? В чувство? Зачем понадобилось столько кругов вокруг Пласа-дель-Конгресо?.. Возможно, его внезапный порыв был подобен импульсу почтового голубя, который тоже сначала выписывает круги, чтобы сориентироваться на местности… Или непонятным собачьим метаниям перед сном… Иногда инстинкт кажется запертым в разомкнутом кольце. И тогда приходится кружить. Вращение помогает ему найти разрыв и вырваться наружу, чтобы сделать свое дело.
Еще больше поспособствовал прояснению разума Опа Олоопа неосторожный торговец фруктами. Бедняга вышел в неположенном месте из-за припаркованного у обочины грузовика и был сбит машиной. Ушибы. Две перевернутые корзины.
Появился представитель власти:
— Скажите, сеньор, вы что-нибудь видели?
— Ничего. Я думал о Франциске. О Франциске Оэрее.
Невинный свет, которым лучилось лицо Опа Олоопа, произвел на инспектора полиции дурное впечатление. Не сдержавшись, он пробормотал:
— Какая чушь! Такой здоровенный лоб — и думает о какой-то ерунде…
Оп Олооп действительно не видел ничего вокруг. Он ехал в благостном полуобмороке-полусне. И продолжал пребывать в этом состоянии.
— Зайдите завтра в участок.
— Ничего. Я думал о Франциске. О Франциске Оэрее.
— Я не с вами разговариваю, сеньор!
Отпустив машину, инспектор остался в большей степени заинтригован состоянием ее пассажира, чем дорожно-транспортным происшествием. И из чистого любопытства отправился за автомобилем на своем side-car. [10]
10
Мотоцикл с коляской (англ.).
За годы полицейской службы он усвоил важную науку: науку о случайностях и мелочах, которые выступают предвестниками чего-то большего. Предчувствие,
Оп Олооп вышел напротив солидного особняка, подпадавшего под юрисдикцию инспектора и принадлежащего серьезному человеку: консулу Финляндии. Инспектор расстроенно развернул мотоцикл. Спустя несколько минут, проезжая место аварии, он с усмешкой посмотрел на невинное сливово-помидорное побоище.
Кинтин Оэрее и Пит Ван Саал (первый — низенький, плотный, с короткими волосами и блестящей, как шлем, лысиной; второй — с угловатым лицом, стальной грудью и сложением чемпиона по метанию копья) встали, приветствуя входящего в living room Опа Олоопа. Тот же, позабыв про свои манеры, не успел остановить друзей, до его прихода удобно расположившихся в дорогих креслах. Им владел удушливый и непроглядный зной.
— Извините. Извините меня! Я впервые опаздываю на встречу. Вы знаете, что метод для меня превыше всего. Что это функция моего организма. Что я никогда не отклоняюсь от установленного мной образа жизни. Но сегодня…
— Ладно, ладно. Не беспокойся. Мой шурин и моя дочь еще не вернулись с гольфа.
— Как скажете. Но я себя не прощаю. «Человек методичный, каталогизировавший боль, голод и грусть, не познав будоражащего нервы бича страсти», как писал Эрнест Лависс, не имеет права допускать существенных нарушений жизненного ритма. А я сегодня…
— Хватит городить ерунду. Присядь. Джин-тоник?
— Это не ерунда. Человек, знающий о своих недостатках и не признающий их, встает на путь провала. Завтра, когда погрешность войдет в систему, будет слишком поздно: несовершенство пропитает меня своей низостью. А я не хочу отказываться от своего скипетра. Хотя сегодня…
Пит Ван Саал вступил в беседу, раздраженно сказав своим резким голосом:
— Слушай, Оп Олооп, достаточно. Мы знаем, что метод стал частью тебя, пустил в тебе удивительно глубокие корни и иногда заставляет тебя, как сейчас, совершать идиотские поступки. Выпей и забудь об этом. К чему все эти страдания по поводу твоей пунктуальности, если у остальных ее и в помине нет? Или ты видишь здесь Франциску и консула? Так что…
— Умоляю вас принять мои извинения. Меня сегодня преследуют злой рок. Весь мой метод полетел в трубу. Жалкое зрелище, жалкое, да и только. Моя душа, моя плоть говорят мне, что я расфокусировался, утратил форму, стал расплывчатым. Тот твердый, конкретный и неприхотливый человек, что жил во мне, испарился. Я — человек-зыбь. И я не знаю, как прогнать от себя это ощущение. Моя личность была строгой системой, построенной на мысли. Теперь я не вижу себя. Я захвачен в плен. Моя гибкость ума и морали исчезли. Остался лишь скелет из воли и подпорки мечты. Я раздавлен и жалок, невероятно жалок.