Опал императрицы
Шрифт:
– До Бад-Ишля почти шестьдесят километров, и ехать со мной вам будет приятнее, чем пересаживаться на другой поезд...
– Я бы принял ваше приглашение с огромным удовольствием, маэстро, если бы не намеревался задержаться в Зальцбурге.
В таком случае обязательно навестите меня, когда приедете. Я страстно люблю древности, а вы рассказываете о них, как никто! Да, пока не забыл: не пытайтесь остановиться в Гранд-отеле «Бауэр», он закрывается в конце сентября. Уверен, что вам придется по душе гостиница «Елизавета», расположенная на берегу Трауна почти напротив моей виллы.
Морозини поблагодарил, остерегаясь признаться, что проведет в родном городе Моцарта всего несколько часов, и то не для того, чтобы посетить концерт, а лишь затем, чтобы взять напрокат машину, лучше без шофера – так у него руки будут развязаны. Австро-венгерская знаменитость успела изрядно утомить его – очаровательный, как его музыка, композитор был столь же словоохотлив. А это хорошо в меру!
Войдя в старинный отель, пышно именуемый «Австрийским двором», где ничего не менялось ее дня основания, Морозини остолбенел. На мгновение закралась мысль: уж не попал ли он ненароком в неизвестный ему доселе филиал Хофбурга – настолько торжественной была атмосфера, такая царила тишина. Сам вестибюль, обставленный тяжелой мебелью в стиле «бидермейер», казалось, убеждал в этом.
Персонал был подобран соответственно. Портье, важный, как премьер-министр, встретил его и тут же передал серьезному, как камергер, лакею и носильщику, суровому, словно камерарий папы римского. Вдвоем они проводили новоприбывшего в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на набережную Елизаветы и довольно стремительные воды Зальцаха. За рекой раскинулся город Моцарта с его барочной роскошью, соборами и колокольнями, среди которых возвышалась старинная крепость князей-епископов Гогензальцбург, куда можно было попасть только на фуникулере или по горной тропе. Вид был изумительный: холмы образовывали как бы раму, в которой полыхали золото-багряные краски осени.
Облокотившись на перила балкона, Морозини наслаждался красотой Зальцбурга, где прежде не бывал, как вдруг фырчание автомобильного мотора, способное разрушить всякое очарование, привлекло его внимание. Через минуту он вздрогнул: маленькая ярко-красная машина, обитая внутри черной кожей, сворачивала с набережной, явно намереваясь остановиться у отеля. Альдо узнал «Амилькар» и готов был поклясться, что водитель в кожаной куртке и больших очках не кто иной, как египтолог, которого он давно и безуспешно разыскивает.
Морозини не стал тратить время на догадки и бегом бросился в вестибюль. Он появился там как раз в момент, когда сорванный быстрой рукой с головы шлем свалился, обнажив соломенные, еще сильнее, чем обычно, взлохмаченные кудри Адальбера Видаль-Пеликорна, вытаращившего свои голубые глаза при виде Морозини.
– Ты! Но что ты здесь делаешь?
– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. И даже – вопросы, у меня их немало.
– У нас хватит времени на все. Как я рад тебя видеть!
Этот
– Ну я и натерпелся с тех пор, как мы расстались! – вздохнул Адальбер, протягивая портье паспорт, прежде чем последовать за лакеем-камергером. – Можешь себе представить, откуда я выбрался?
Попробуем догадаться. По-моему, ты прибыл из Вены, но еще совсем недавно ты гнил на мокрой соломе в египетской тюрьме, – проговорил Морозини, не пряча довольной улыбки при виде изумления друга.
– Откуда ты знаешь?
– Вена – плод моего личного дедуктивного анализа, но что касается твоих приключений у фараонов, о них мне рассказал Симон.
– Ты виделся с ним?
– На прошлой неделе и как раз в Вене. Мы вместе наслаждались прекрасным представлением «Кавалера роз». Кстати, а ведь ты мог бы взять на себя труд написать мне! Это не запрещено – между друзьями...
– Понимаю, но... есть вещи, которые лучше объяснять при личной встрече. Кроме того, ненавижу писать!
– А я-то считал тебя литератором в не меньшей степени, чем археологом... не говоря уж обо всем остальном!
– Сочинить научный трактат или доклад в какую-нибудь академию – это по мне, но переписка в духе маркизы де Севинье – нет уж, увольте, это приводит меня в ужас!
Лакей распахнул перед ними дверь соседней с номером Альдо комнаты. Адальбер схватил друга за руку и потянул за собой.
– Ты должен рассказать мне все, пока я буду принимать душ и переодеваться!
– Никак невозможно. Мне тоже нужно принять душ. Если хочешь знать, я только-только с поезда, а до ужина нужно еще успеть нанять машину. Поговорим за столом.
– Минутку! Зачем тебе машина? Есть же моя!
Я видел, как ты подъехал, но, поскольку мне ничего не известно о твоих планах, разреши мне сосредоточиться на моих, – лицемерно произнес Морозини.
– Мне абсолютно нечего делать, разве что вернуться в Париж. Если я и мой автомобиль тебе нужны, мы – в твоем распоряжении. Кстати, почему ты в Зальцбурге?.. И что ты делал в Опере с Симоном? – добавил Адальбер, в чьих глазах вдруг мелькнул огонек подозрения. – Не идет ли, часом, речь о... о...
Он боялся договорить, тем более что лакей, верный своему образу, выходил в коридор подчеркнуто медленно и торжественно. Альдо широко улыбнулся.
– Заключай пари, и ты выиграешь! – весело сказал он. – Вот только хочешь ты этого или нет, но придется подождать до ужина. Мне действительно необходимо хорошенько помыться.
– Тебе нравится меня томить!
– Это уж слишком! Послушай, дружище, я целую неделю только и делаю, что пытаюсь хоть что-то разузнать о тебе, и моя позавчерашняя встреча с твоим драгоценным Теобальдом ничего не прояснила. Можешь гордиться им: он нем как могила!
– Ты был у меня дома?
– Блестящая догадка! Все, что я смог выяснить, допрашивая его с пристрастием, это то, что ты отправился отдыхать с дамой. Вот и ты теперь терпи до ужина.
Адальбер не стал настаивать. К удивлению друга, он страшно покраснел и поспешил ретироваться к себе в комнату.