Опаленные
Шрифт:
– Ты кушать хочешь? – спрашиваю ее, чтобы хоть что-то спросить.
Вика поднимает голову, с неверием вглядываясь мне в лицо. Глаза у нее зеленющие, очень красивые, на мой взгляд. В них хочется вглядываться бесконечно долго. Но почему она смотрит так, будто думает, что я издеваюсь?
– Очень… – шепчет самка, по-прежнему не отводя взгляда от моего лица.
Вот не верю я в то, что они почти животные. Дети – да, но не животные, правда, показывать мою веру и неверие нельзя. Протестовать против очевидных истин – это конвертер, причем уже для обоих. Значит, будем подчиняться.
–
– Поводок… – напоминает она мне. Своих самок вне личных помещений положено водить с поводком, указывающим на того, кому принадлежит жи… существо.
– С целью предупреждения травм прошу тебя одеться, – проговариваю я принятую фразу. Она не для Вики, а для следящего за всеми Диониса.
Самка опять смотрит на меня с неверием, но быстро натягивает комбинезон, принеся мне затем и поводок. Нравится, не нравится… Приходится мне пристегнуть тонкую полоску искусственной кожи к ее ошейнику, надеть петлю на руку и теперь уже направиться в сторону столовой.
С одной стороны, считается, что животным одежда не нужна, а с другой, она же потомство дать должна, а женские органы хрупкие, поэтому моя фраза о травмах вполне говорит не о нежелании следовать традициям, а как раз наоборот – о заботе о потомстве. Это у нас приветствуется.
Мы двигаемся в сторону столовой. Я не вижу того, склизкого, с которым мы шли на отбраковку, что меня скорее радует. Знакомые по курсу ведут своих самок по тому же маршруту, правда, в основе своей, неодетых. Ну да это их дело. Точно уж не мое, значит, не повезло с самцом, или он думать не умеет. Случается и такое.
Больше всего меня беспокоят, конечно, мои сны. Очень уж они логичны и слишком, на мой взгляд, реальны. Спросить мне некого, ибо стоит только кому заподозрить ненормальность, и сразу же будет конвертер – пискнуть не успеешь. Самый страшный хомо на корабле – это психиатр. Его, по-моему, и наказующие боятся.
Виктория 5013
Крупный мне достался самец, но я справилась. Как-то он реагирует, по-моему, необычно. Даже поводок забыл, а поводок – это очень важно, это знак отличия самки, потому что ошейник тонкий и издали не виден, а поводок виден всем. Поэтому он очень нужен вне личных помещений.
Нам говорили, что на принятие нового самца нужно время, но я его, кажется, уже приняла. Совсем его не боюсь, только чувствую себя не очень хорошо оттого, что все меня разглядывать будут. Ой!
Приказал надеть одежду. Даже не приказал, попросил, как будто считает меня… равной. Не просто самкой, а хомо. Если действительно так, то это почти невозможное везение. Может, и наказывать будет нечасто… Я не люблю, когда больно. По-моему, никто не любит, но стимуляция необходима, ведь надо быть послушной. Я согласна быть послушной и без того, чтобы получать боль…
Самца зовут Фим. Он выше меня, волосы у него темно-коричневые, глаза синие-синие. Очень красивый мне самец достался. Наверное, не буду его бояться, хотя это, понятно, от меня не зависит. Конечно, по внешности мало что можно сказать, но у меня откуда-то появляется ощущение
Столовая уровня – это длинное узкое помещение, в котором стоят общие столы и отдельные столики для тех самцов, которым уже назначены самки. Мой самец и тут поступает для меня неожиданно – ведет к раздаче блюд. Странно, но кормушка предоставляет выбор блюд. Ограниченный, но, тем не менее не то, что у нас.
– Чего бы тебе хотелось? – ровным голосом спрашивает Фим.
– А сосисок можно? – замирая от собственной смелости, спрашиваю я. Утром положена каша, но они такие красивые, румяные, просто притягивают взгляд.
– Можно, – кивает Фим, беря порцию на тарелку. Еще он взял поджаренные ломтики хлеба и нечто бурого цвета. Что это такое, я не знаю.
– Спасибо, – чуть не забываю поблагодарить самца. Об этом лучше помнить, потому что за неблагодарность он может меня наказать.
За столиком Фим не стал пристегивать поводок к стойке, вместо этого положил передо мной тарелку с двумя сосисками и хлебом. Рядом устроилась белая масса с кусочками чего-то, наверное, это йогурт. Обычно он безвкусный, но очень полезный, поэтому я опять благодарю. А самец берет кусок хлеба и намазывает на него бурую массу.
– Съешь после завтрака, – отвечает он на мой явно непонимающий взгляд.
Интересно, что это? Никогда такого не видела.
Размышления надо оставить на потом, а сейчас быстро принимать пищу – времени на завтрак не вагон. Сосиски совсем не безвкусные, и йогурт даже имеет запах! Самцов, получается, кормят намного лучше, чем самок. Это можно понять, ведь они ведут корабль и занимаются различными работами в нем, а самки предназначены только для того, чтобы дать потомство.
Поев, я робко тянусь к намазанному чем-то хлебу. Увидев мой взгляд, Фим кивает, значит, можно. Откусив небольшой кусочек, я чувствую просто невозможную сладость. От этих вкусовых ощущений хочется заплакать, но плакать нельзя, за слезы без причины может появиться причина, а я этого не хочу.
За одну такую сладость я согласна на что угодно, она просто необыкновенная! За что мне такая награда? Надо будет спросить, может быть, удастся получать такое хотя бы раз в цикл? Я наслаждаюсь своей наградой, при этом размышляя о том, что будет дальше. Фим запрет меня в каюте или придумает что-то иное?
– Сейчас мы пойдем на занятия, – сообщает мне он. – Держишься рядом со мной, вопросы записываешь, все обсудим дома.
– Да, мой господин, – отвечаю я ему ритуальной фразой.
– Все непонятное обсуждаем только наедине, – говорит мой самец.
– Да, мой господин, – повторяю я ритуальную фразу, хотя хочется завизжать от радости.
Кажется, он меня считает хомо! Очень боюсь обмануться, но надежда огнем сверхновой горит во мне, заставляя замирать от предвкушения. Самец же ведет себя так, как будто все им произнесенное совершенно обычно. Он, кажется, действительно… Необыкновенный. Как будто я попала в сказку. Правда, надо дождаться воспитательной стимуляции, чтобы полностью сделать выводы, – на словах Фим может быть необыкновенным, а потом, когда я расслаблюсь… Не хочу об этом думать.