Опальные воеводы
Шрифт:
Программу переводческой деятельности Курбский чётко сформулировал в предисловии к «Новому Маргариту» — сборнику сочинений великого церковного учителя Иоанна Златоуста. В отличие от «Маргарита» старого, сборник очищен от множества сочинений, которые, как доказывал Курбский, приписали Златоусту еретики, чтобы использовать авторитет святого в своих целях.
Помимо предисловия о задачах перевода, Андрей Михайлович снабдил сборник сочинением о пунктуации («О знаках книжных»), которой обычно пользовались слишком вольно, двумя житиями Иоанна и полным перечнем его произведений. Включенные в «Новый Маргарит» тексты большей частью не были известны на славянских языках или были переведены плохо.
Крайне важным для полемики с иноверцами Курбский считал философский трактат Иоанна Дамаскина «Источник знаний». Переведя
Как и «Новый Маргарит», сборник сочинений Дамаскина снабжен авторским предисловием Курбского и «сказами»-пояснениями. Эти книги задумывались и использовались на практике как пособия для полемики с католиками и протестантами. Курбскому пришлось изучить методы ведения дискуссии своих противников, прежде всего хитрости иезуитов, запутывавших неученых людей силлогизмами.
Поэтому трактат Иоганна Спангенберга «О силлогизме» был очень уместным приложением к сборнику сочинений Иоанна Дамаскина, позволяя православным освоить приёмы ученого спора. Любопытно, что Курбский предупреждал о необходимости не абсолютизировать силлогизмы как способ постижения истины, что было совершенно справедливо.
Распространял Андрей Михайлович и сборник произведений Симеона Метафраста, и отрывки из Дионисия Ареопагита, переводил из Василия Великого и Григория Богослова. Эта работа так сильно захватила князя, что о значении учёности он писал раз за разом даже в письмах кровавому царю, а в «Истории о великом князе Московском» сделал отступление о судьбах православия в Литве и Польше.
Но учёные переводы помогали Курбскому и в политике. В судьбе Цицерона — «великого сенатора римского во времена, когда владели римляне всею вселенною», — он увидал прямую аналогию своей жизни: «А писал он тот ответ к недругам своим, которые укоряли его как изгнанника и изменника, подобно тому как твоё величество в нас, убогих, не в силах сдержать лютости твоего гонения, стреляет втуне и всуе стрелами огненных угроз».
Историки напрасно не обратили внимания на глубину этой аналогии защитника сословного представительства в России с «последним республиканцем» Древнего Рима. Впрочем, позицию историков Курбский предвидел, считая оправдание зверств царя-кромешника не менее преступным, чем прямое соучастие в злодеяниях власти.
Прошли века, но спор воеводы-изгнанника с тираном продолжается. И поныне ёжатся присяжные «оправдатели», мастера политических и исторических спекуляций, слыша гневный возглас князя Андрея Михайловича Курбского: «О, окаянные и вселукавые пагубники Отечества, и телесоядцы, и кровопийцы сродников своих и единоязычных! Поколь маете бесстыдствовать и оправдывать такого человекорастерзателя?!» [25]
И не только к русским полководцам XVI века относятся такие слова «Истории» Курбского: «О, преблаженные и достохвальные святые мученики, новоизбиенные от внутреннего змия! За добрую совесть вашу пострадали!»
25
См.: Богданов А. П. Тень Грозного // Знамя. 1992. № 12. С. 218–234.
Часть вторая
Бытиё
Глава 1
Казанское взятие [26]
Князья Семён Микулинский, Александр Горбатый, Василий Серебряный, Дмитрий и Давыд Палецкие, Пётр Шуйский, Иван Турунтай-Пронский, Михаил Воротынский, Пётр Щенятев, дьяк Иван Выродков и иже с ними
Осенью 1545 года юный великий князь Иван Васильевич, ещё не ставший царем и не получивший прозвание Грозный, но уже с удовольствием предававшийся зверствам, как обычно, собирался на богомолье. Согласно летописи, 3 сентября он приказал «за невежливые слова» вырезать в тюрьме язык Афанасию Бутурлину, 15-го выехал в Троице-Сергиев монастырь, где много молился, а затем отправился
26
Рассказ о Казанской войне, её героях и судьбах воевод ведётся по следующим основным источникам: Царственная книга // Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). СПб., 1906. Т. 13. Ч. 2. С. 409–532; Александро-Невская и Лебедевская летописи // ПСРЛ. М., 1965. Т. 29. С. 117–355; Князя А. М. Курбского «История о великом князе Московском». СПб., 1913 (и др. изд.); Казанский летописец // ПСРЛ. СПб., 1903. Т. 19; Казанская история. М.; Л., 1954; Андрей Лызлов. Скифская история. М., 1990; Разрядная книга 1475–1605. Т. 1. Ч. II–III. М., 1977–1978. T. II. Ч. I. М., 1981. См. также исследования: Трофимов. Поход на Казань, её осада и взятие в 1552 г. Казань, 1890; Богдановский М. Инженерно-исторический очерк осады Казани в 1552 г. // Инженерный журнал. СПб., 1898. № 8. Отд. I. С. 1021–1055; № 9. С. 1149–1178. Веселовский С. М. Исследования по истории опричнины. М., 1963; Веселовский С. М. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969; Шмидт С. О. Предпосылки и первые годы «Казанской войны» (1545–1549) // Труды МГИАИ. М., 1954. Т.6; Тихомиров М. Н. Присоединение Чувашии к Русскому государству // Советская этнография. 1950. № 3; Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964; и мн. др.
Заехав 5 октября в Москву, великий князь повелел бросить в тюрьму князя Александра Горбатого, князя Петра Шуйского, князя Дмитрия Палецкого с товарищами «и, устроив своё дело, поехал с Москвы в Можайск того же месяца октября в 9-й день».
Краткое сообщение летописи привлекает внимание именами людей, над которыми нависло зловещее обвинение в «неправде». Под угрозой проститься с жизнью на плахе оказались личности, известные в истории России как выдающиеся полководцы. Пройдёт ещё немного времени, и имя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского с товарищами будет вписано в героическую историю Отечества. А пока… Пока молодым военачальникам помогло время.
Шел 1545 год, отмеченный историками как год начала войны Ивана IV за Казань. При всей злобности характера великий князь должен был подумать, кто поведет русские полки и как отзовутся его действия среди воевод. Через два месяца, в холодном декабре, поддавшись увещеваниям митрополита Макария, Иван Васильевич даровал опальным прощение.
Открытые весной 1545 года действия против Казани были успешны, но в Москве понимали, что это лишь начало большой войны. Недаром казанский хан Сафа-Гирей был ставленником Крыма. За его спиной стоял и более страшный враг — стремительно возвышающаяся Османская империя, которая, как щупальцами, охватывала границы Московского государства вассальными и полузависимыми ханствами. В апреле 1545 года разведать силы казанцев отправилась легкая рать под командой Семёна Ивановича Микулинского-Пункова.
Это был опытный воевода. Еще в 1533 году, при государе Василии Ивановиче, Микулинский-Пунков командовал полком Правой руки, стоявшим в Туле против крымского хана. В следующем году, когда воевода шёл с небольшими силами к Рязани, разведка сообщила о появлении азовско-крымского войска в степи у реки Прони. Семён Иванович немедленно устремился на врага и учинил ему страшный разгром. За этот неожиданный бой воевода получил свой первый золотой знак, носившийся на кафтане или на шапке и жаловавшийся только за выдающиеся военные заслуги.
В 1538 году Микулинский-Пунков стоял в Передовом полку «против Ростиславля», в 1540 командовал Большим полком на Рязани. Следующее лето стало настоящим испытанием для полководца. Еще весной, откликаясь на просьбы казанцев избавить их от крымского ставленника Сафа-Гирея, разорявшего и Казань, и русские земли, Москва послала в помощь Казанской земле войско. Вскоре стало известно, что крымский хан Сагиб-Гирей, разорвав мир, двинулся на Русь со всей ордой, оставив в ханстве только «стара и мала». Под знаменами Сагиб-Гирея стояли также турецкие войска с пушками и пищалями, белгородские татары с Днестра, азовцы, ногайцы и астраханцы.