Опасное наследство
Шрифт:
– Ты… ты!.. – Она ударила меня по ноге так сильно, что Кречет испуганно отскочил в сторону от звука удара. – Скотина ты этакая! Этакий большой идиот! Как мог ты это сделать!
Ее светлые косы от ярости так и плясали, а на щеках выступили багровые пятна.
– Малец не виновен, – заступился за меня Кал-лан и соскочил с седла Гнедого. – Думаешь, ему не тяжко?
– Нечего было тайком удирать из дому, – прошипела Роза. – Мог бы остаться дома и заботиться о матери, о Мелли и о Дине. Тогда бы этого не случилось!
Какое-то
– Заботься о себе! – выкрикнул я в ответ. – Или о своей собственной семье! Где она у тебя?
Сказано было зло, так как Роза, как ни крути, сбежала из дома. Чтобы спастись от Дракана – это да, но также чтобы спастись от своего взрослого сводного брата, избивавшего ее. Мать Розы по-прежнему жила в Дунарке и не ответила ни на одно из тех посланий, что мы помогли написать Розе.
– Я, по крайней мере, никого не утопила! – воскликнула со слезами на глазах Роза.
– Я тоже не сделал этого! – ответил я, почувствовав скорее усталость, нежели злобу.
Я соскочил с Кречета и, не глядя ни на Каллана, ни на Розу, повел его на конюшню.
Я очень долго оставался в полутьме конюшни. Еще долго после того, как расседлал Кречета и позаботился о воде и корме для него. Еще долго после того, как я насухо вытер его потную шею пучком соломы, вычистил его щеткой и обиходил копыта. Я вспомнил Дину, которая вечно околачивалась у лошадей, когда отчего-то печалилась. А потом я и сам опечалился оттого, что не могу выдержать даже мысли о том, чтобы заглянуть кому-нибудь другому в глаза. Что сказала бы обо всем этом Мелли? Ей всего пять лет от роду… понимает ли она вообще, что значит, если кто-то мертв.
В конце концов дверь конюшни отворилась. Я думал, что это матушка, но нет… То была Роза.
– Давин, – нерешительно спросила она, – ты не пойдешь в дом?
– Зачем? – спросил я, разозлившись снова. – Ведь все это – моя вина.
– Нет, я так не думала, – сказала она. – Это было только… Я испугалась и пришла в такую ярость и была в таком горе сразу…
Она положила свою ладонь на мою руку, положила крайне осторожно, словно боясь, что я ударю ее.
– Ты не придешь? Мать спрашивала о тебе. Я кивнул:
– Ладно, приду. Через некоторое время.
То был убийственно долгий день. Злой день. На самом деле еще хуже, чем те дни, когда мы в отчаянии все искали и искали и ничего не находили. День стал хуже оттого, что нам нечего было делать. Вечером того дня Роза развела огонь в очаге, хотя, вообще-то, особо холодно не было.
Матушка, совершенно изможденная, сидела с Мелли на коленях. Все были немногословны. И почувствовали облегчение, когда настало время ложиться спать, несмотря на то что я, к примеру, боялся ожидавших меня снов.
В нашем новом доме мне досталась маленькая каморка, отделенная стеной от большой
Мелли! Как хорошо, что с нами была ныне Роза и бедняжке Мелли не нужно было спать одной. Весь этот вечер глазки ее были такими большими и такими робкими. Она не издала ни звука, даже не спросила о Дине.
Кто знает, о чем она думала.
Должно быть, я немного поспал, но снов не вспомню. Я проснулся от странных, незнакомых и очень слабых звуков. Хотя сразу понял, что это такое.
Моя мать плакала…
Я резко поднялся и сел в постели. Мне было видно, что в горнице зажжен свет. Я отодвинул в сторону одеяла и быстро натянул штаны.
Она по-прежнему сидела на стуле возле очага. Слабые отсветы огня от тлеющих угольев блуждали по ее серому холщовому платью да и кое-где еще – на чем-то темно-зеленом…
Она сидела, прижав к себе зеленый шерстяной плащ Дины.
– Матушка!..
Подняв голову, она поглядела на меня, не пытаясь скрыть слезы. Я отвел глаза.
– Давин! Подойди и сядь!
Когда я был моложе, я обычно сиживал у ее ног, прислоняясь к ее коленям. Теперь я не мог заставить себя сделать это. Вместо того чтобы сесть на пол, я уселся на скамью.
– Странно, – тихо сказала мама. – Я слышала ее голос несколько дней тому назад. А я… Я отослала ее прочь. То, что она делала, было опасно для живых, поэтому я отослала ее прочь! Не дала себе времени прислушаться к ней. Если б я только прислушалась… Тогда мы, быть может, знали бы, где она была.
– Ты думаешь, что… она была жива?
– Тогда я полагала, что это так. Ныне… ныне я не уверена. Быть может, это было оттого… быть может, она не могла попасть ко мне оттого, что была при смерти.
– Я тоже слышал ее голос, – сказал я. – На другой день после того, как она исчезла.
Я почувствовал ее взгляд, но по-прежнему тупо смотрел в очаг.
– Что она сказала?
– Ничего. Она только звала меня.
– Долго звала?
– Нет! Позвала всего один раз. Я чуть не свалился с коня. Мы искали чуть не под каждым камнем… Я-то думал, что, быть может, она поблизости, но… так ничего и не нашли.
Некоторое время стояла тишина. Потом какое-то полено в очаге, неожиданно вздохнув, переломилось пополам. Новые мелкие языки пламени резво взметнулись, осветив горницу.
– Матушка! Что все, это значит?
– Не знаю, дружок! Но я и не думала еще оставлять надежду!
Мы молча просидели ночь напролет. Я думал о своем, а она о своем. Немногое сказали мы друг другу. Но это было куда лучше, чем каждому из нас бодрствовать в одиночестве.
– Давин, – спросила в конце концов, ближе к рассвету, мама, – не хочешь ли ты все-таки взглянуть на меня?