Операция "Фауст"
Шрифт:
— Чего это вы мне тут говорите? Какое я имею к этому отношение? — удивленно спрашивает Ивонин и продолжает раскачиваться.
— Где вы были в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, с четверга на пятницу?
— Вот уж не помню.
— Постарайтесь вспомнить.
— И не подумаю.
Я лезу в портфель за копиями допросов свидетелей, — актрисы Истоминой, инженера Викулова и коменданта офицерского общежития. Терпеливо зачитываю вслух. Но Ивонина ничто не тревожит.
— Путаете вы все, товарищ следователь. Никого я не знаю, и знать не хочу.
Качается.
— А кто был с вами второй в день
Резко остановился. Молчит. Снова качается. Но смотрит на меня с некоторой настороженностью.
— На следующий день после убийства Латаной вы были с ним в кафе сада «Эрмитаж». Кто он? Военнослужащий? Из отряда спецназа?
Я, по-видимому, допускаю какую-то ошибку, потому что Ивонин хрюкает, не раскрывая рта, а глазки его весело разбегаются в стороны. Я убираю протоколы в портфель, и рука моя натыкается на бугристую металлическую округлость...
— Слушай, ты, — смеется Ивонин, — у...-ка в свою столицу, покуда жив. А то прикажу своим ребятам, они взводом тебя отхарят, сопля моченая!
Это я тебе говорю, а не чугунок какой, понял?!
Я спокойно, очень спокойно, начинаю произносить слова, в смысл которых почти не вдумываюсь:
— Следствие в отношении вас, Владимир Алексеевич, я только начинаю (от меня до Ивонина метра четыре — просчитываю я разделяющее нас пространство)... и времени для бесед, надеюсь, у нас с вами будет достаточно (слева в метре от меня дверь в коридор, боковым зрением вижу, что она только прикрыта)... Одно скажу: возраст у вас молодой, жить вам еще и жить (сделать вид, что лезу в портфель за бумагой)... У меня имеется постановление об этапировании вас в Москву (стены здесь непробиваемые, разнесу его в куски, а сам в дверь... скажу, что он на меня бросился)... А если трибунал крутанет вам на полную катушку (остается только дернуть чеку и швырнуть гранату в угол, где сидит Ивонин)...
Но я не успеваю этого сделать, потому что в наш отсек-капсулу распахивается дверь, и на ее пороге появляется командарм Зайцев.
— Прошу прощения, мне срочно нужен старший лейтенант Ивонин... Что с вами, товарищ следователь?
Я не отвечаю, да, собственно, даже не слышу, что говорит командарм. До меня доходит его вопрос лишь через минуту, когда я снова сижу с Буниным в буфете. Баянист наяривает «Прощание славянки», а я молча наливаю себе еще одну рюмку и постепенно прихожу в себя.
— Ваня, я чуть человека сейчас не убил...
— Не говори глупости, Турецкий. — У Бунина происходит выпадение гласных из речи, — признак опьянения довольно высокой степени.
— Давай выпьем.
— Ваня, я хотел убить Ивонина. И если бы мне не помешали, я бы его прикончил.
— Не придумывай, его никак нельзя прикончить. В него надо бросать гранаты.
— Вот я и хотел... — Я приоткрываю портфель. Бунин клюет носом и мгновенно трезвеет.
— Сашок, я кое-что выяснил. Они тут все заодно. Ивонина они нам не отдадут. Надо действовать иначе. Надо позвонить старику Горному. Он башковитый, мудрая змея. Он сделает...
— Александр Борисович, — услышал я тихий голос прокурора армии, — нам лучше отсюда незаметно исчезнуть. Недалеко от Кабула случилось ЧП — вооруженное столкновение между нашими военнослужащими. Роту Ивонина послали на усмирение...
Все это генерал-майор юстиции произносит, стоя
— Говорят, погибли 80 человек.
Мимо нашего стола прошелся адъютант командующего, явно прислушиваясь к беседе. — Давайте продолжим разговор у меня в прокуратуре. За нами явно наблюдают. Вставайте и идите к лифту, к «газику». Быстро, но без лишней суеты.
— Посмотрите, они стоят у дверей — и там и там... Не отставай, Саш, от генерала. При нем они нас не тронут. — У Бунина опять пропал голос.
— Это у тебя, Ваня, в глазах двоится, — говорю я одобряюще, но на всякий случай прибавляю шаг.
Я уже часа два стараюсь уснуть, но Бунин своим могучим храпом разносит на части не только нашу комнатку, но и целиком все помещение офицерского общежития сотрудников прокуратуры. У меня кончились сигареты, и я курю гаванские сигары «Партагас», подаренные прокурором армии, от которых першит в горле. Полный тезка великого писателя не умещается на кровати, и я вижу его огромные ступни на подушке третьей, свободной койки. Я изо всех сил ору ему в ухо:
— Ваня!
Он просыпается мгновенно:
— Что — Грязнов приехал?!
— Никто не приехал. Храпишь ты страшно и ноги просунул на чужую кровать.
— Фу ты, черт... Кровать, понимаешь, на меня не рассчитана. А насчет храпа — прости, забыл предупредить: ты мне поцокай — вот так, и я перестану...
10
Я проснулся от сильной жажды. Во рту пересохло, и язык шуршал, как осенний лист. За окном кто-то плакал, надрывно, со всхлипываниями. Я приподнялся с подушки, но кругом была кромешная тьма. Я прислушался, и тут до меня дошло, что плачет Бунин. Во сне это он, что ли? Я уже собирался его разбудить, как услышал его тихий сипловатый голос на фоне непрекращающихся рыданий:
— Да не убивайся ты так, Мансур. Мы что-нибудь придумаем. Сашку сейчас разбудим. Еще один наш парень должен появиться. Пропал где-то...
— С ним... ничего... не сделаешь... У него за спиной генерал Серый, всхлипывал кто-то невидимый.
Я нащупал кнопку настольной лампы.
— Ну ты здоров спать, Сашок. Тут, видишь, дела какие скверные. Вот познакомься — военный следователь Мансур Мансуров. С брательником его беда случилась.
Я посмотрел на часы: было пять минут второго ночи: значит, я проспал часа три. Бунин сидел на своей кровати в исподнем рядом с молоденьким лейтенантом. Тот стянул со спинки кровати вафельное полотенце, долго сморкался и прокашливался. Успокоившись, сказал извиняющимся голосом:
— Вы меня простите, пожалуйста. У вас свои тут дела, не забивайте, Иван, себе голову чужими заботами... Я все равно этого Ивонина достану, клянусь Аллахом...
— Да подожди ты, Мансур, со своими клятвами. Давай расскажи Турецкому, Сашке то есть, все в подробностях... Слушай, тут у вас попить можно? Все нутро горит.
— В Кабуле очень плохая вода, не пейте из водопровода, а то еще подхватите дизентерию или еще какую-нибудь гадость. Я сейчас принесу нарзан из холодильника...
— Ну, тут у них дела,— сказал Бунин, когда лейтенант Мансур Мансуров вышел в коридор, —пока ты дрых как чурка, он мне тут такого наплакал...