Операция
Шрифт:
Он ничего не рассказал даже товарищу по шахте коногону Андрейке, даже Ромасю, с которым каждую осень ходил в сопки за козами. И только по ночам, на жестком топчане, вдруг вспомнив недавнюю обиду, снова вспыхивал, ворочался, бормотал яростные возражения. Балаболка! И это говорят ему, вожаку коногонов, комсомольцу с двухлетним стажем подпольной работы! Ветряк! Да пусть только поручат какое-нибудь настоящее дело!
Огромная красноармейская звезда, которую Савка вывел углем на стене японского барака, нисколько не успокоила коногона. Подумаешь, подвиг! Все равно часовой не высовывал
Однажды вечером, когда трое пьяных каппелевцев приехали париться в китайскую баню, Андрейка и Савка отвязали солдатских коней и галопом помчались в отряд. Их обстреляли дважды: голые каппелевцы, выбежавшие на улицу из предбанника, и свои, партизаны, на перевале за смолокурней.
Этот случай несколько утешил Савку, тем более что довольный Лисица обещал ему наган-самовзвод. Он еще отчаяннее заломил фуражку и стал поглядывать на стрелочника с некоторым вызовом, точно хотел сказать: "А что? Вот тебе балаболка!" Но стрелочник, и не подозревая о подвиге Савки, так же спокойно глядел на связиста простецкими глазами и бормотал что-то не то о бураках, не то о туманах, вредящих огуречному цвету. Поэтому Савка был особенно удивлен, когда стрелочник пригласил его в комнату и без всяких предисловий спросил:
– Каппели-то голяком за конями бежали?
– Голяком!
– Савка, не выдержав, расплылся в улыбке.
– Как же вас не подшибли?
– А у них глаза мылом разъело.
Стрелочник смотрел на худого носатого парня, на исцарапанные сучьями крепкие руки, и глаза у старика были совсем иные: отцовски внимательные, чуть лукавые.
– Вот что, джигит, - объявил он внезапно, - эту штуку придется повторить еще раз... Нет, не каппелевских... Надо поднять на-гора наших, горняцких коней. Чтобы не проскочила ихняя милиция, повалим на переезде в три ряда вагонетки... Поднимать только ночью... Кони о свете забыли разом на солнце ослепнут...
Не торопясь, он стал объяснять подробности предстоящей операции.
Лисица был точен в выполнении плана. Люди его просочились в темноте сквозь поселок, окружили рудничный двор, залегли на высокой насыпи за вагонетками, загородившими переезд.
Комсомольцы-коногоны, подготовленные Савкой, ушли в сторожевое охранение, а небольшая группа шахтеров и машинист маневровой "кукушки" дежурили у лебедки, ожидая сигнала.
Но сигнала не было. Только Лисица, Савка да еще Ромась и Андрейка знали, что конюх, обещавший выдать коней, не вернулся из города. Вместо него теперь дежурит Прищепа - старательный и дюжий служака, одинаково равнодушный и к белым и к красным. Он сидел возле конюшни, в двухстах саженях под землей, не подозревая о готовящемся покушении на коней... На всякий случай Лисица распорядился перерезать телефонные провода: кто знает, на что способен пожилой глуповатый служака, которого вот уже полчаса уговаривают Ромась и Андрейка.
...Шел сильный теплый дождь. Партизаны, второй час лежавшие за насыпью, ежились в мокрой траве. Лисица поглядывал то на часы, то на небо.
– Ступай сам, - сказал он Савке.
– Чую, хлопцы твои из старика творогу не выжмут...
Савка загромыхал по лестнице. Вот и конюшня. Одного взгляда
Маленький взъерошенный Андрейка, Поблескивая цыганскими глазами, наскакивал на Прищепу, сидевшего на табуретке и спокойно вырезавшего из чурбака ложку.
– Слышь, Прищепа!
– кричал он ломким, мальчишеским баском.
– Отдай! Я не шучу! Добрым словом прошу... Отдай.
– Слышал... Еще шо?
– А раз слышал, так действуй. Сандала слепая!.. Гляди, раскорячился на ровном месте... Начальство!
– Отскочь!
– А чо ты, шкура семеновская... Выдь только нагора!..
– Спасибо за ласку. А шо ты мне зробишь?
– лениво спросил Прищепа.
– Увидишь. Обломают рога гурану.
– Оставь его, - сказал сердито Ромась.
– Не видишь - его лошадь подковой погладила.
Конюх стряхнул стружки с колен и затрясся от смеха. Он был доволен своей неуязвимостью, строгим отношением к имуществу шахты. Политика, в которую ввязались коногоны, мало интересовала Прищепу. Третий год на-гора творилось что-то непонятное. Красные били белых, белые - красных, зеленые - тех и других. Каждую неделю на перевале летели под откос поезда. А везли в них что угодно: солдат, амуницию, горные пушки, пулеметные ленты, солонину, гранаты, пироксилин, виски, галеты - только не сучанский добрый уголек.
Тихо ползли несуразные, пестро раскрашенные броневики, на полустанках висели приказы один грознее другого, всюду слышалось кудахтанье японских солдат. "Владиво-ниппо" [газета, выпускавшаяся японцами во Владивостоке во время интервенции] обещала близкий расцвет промышленности, а между тем узкоколейка от станции до рудника густо поросла молочаем и щавелем.
Кто был тут прав, разобраться Прищепа не мог и решил по мере сил держать равновесие. Понятно, каппелевцы живоглоты, бандиты, но и партизаны тоже гуси: горлопаны, всесветные звонари. Ясно было Прищепе только одно: настоящей, прочной власти нет и не видно. Израсходуют на-гора патроны, лягут горячие головы, а шахта останется. И кони в ней. Он и берег их упрямо для будущих настоящих хозяев.
Посмеиваясь, Прищепа оглядел своих щуплых противников. Щенки, конокрады! Пускай-ка попробуют увести хотя бы хромого Трубача!
Приятели переглянулись. Никакая сила не могла вывести конюха из привычного равновесия. Самые обидные, самые верные слова отскакивали от бычьей кожи Прищепы и рикошетом ранили атакующих.
– Братцы, свяжем его!
– взвизгнул возбужденный Андрейка.
– Возьмем разом... Ромась, заходи!
– Нехай будет так, - согласился Прищепа.
– На, байстрюк, вяжи!
Он засучил рукава и показал волосатую руку чуть потоньше крепежного бруса.
– Ну что ж... Ну и свяжем... Ромась, заходи!
– Отойди!
– сказал Савка внезапно и отодвинул в сторону озадаченного Андрейку плечом.
– Ты не гавкай, ты агитируй.
Прищепа покосился на агитатора и снова захохотал.
– Вы погодите, дядя Захар... Что я вам скажу. Вы не смейтесь... Послушайте. Ну, на што вам в теперешнем положении кони? Угля ж нет все равно.
– Нема в середу, буде в пьятныцю.