'Операция

Незнанский Фридрих Евсеевич

Фридман смачно хрустнул соленым огурчиком.

– Что, почему, как? Оказывается, шел мимо стройки, сверху доска и свалилась. Вот с такенным гвоздем! – Семен Семенович развел руки, как заправский рыбак. – И этот гвоздь мужику прямо в голову. Но так удачно, мозг не задел, только черепушку пробил.

Семен Семенович налил по второй.

Ловко опрокинул в себя, крякнул и снова хрустнул огурчиком.

– Ну что, сделали операцию. Сначала, слышь, пилили доску, потом вынимали гвоздь. Через неделю выписался! А?! Не, жизнь,

твою мать, сплошной ребус! – вдруг закончил он грустно.

– Я хотел спросить про Георгия Карловича Цирева, – напомнил о цели своего визита Солонин. – Что там случилось?

– Да что случилось – ласты склеил мужик. Да и то сказать, твою мать, вот такая язвища! – Он снова по-рыбацки развел руки. – Я сам операцию делал. Вроде на поправку пошел, а потом раз – и лапти на полку, твою мать… – весело закончил Фридман. Он потянулся за бутылкой.

– А кто-нибудь к нему приходил, разговаривал? – Честно говоря, Солонин не знал, что и спрашивать хирурга. Турецкий был уж слишком лапидарен. Приказал ориентироваться по обстановке. Собственно, главное было узнать, как скончался гэбэшник Цирев.

– Да нет, вроде никаких посетителей. Он только с соседом по палате все трепался. Да ты его знаешь – Малинов Дмитрий Яковлевич. Не слышал разве? Ну, твою мать! Этот же человек политику у нас делает. Какая-то темная лошадка. Но везде первая.

Фридман опрокинул третью стопку.

Солонин уже изучил историю болезни Цирева, все было так, как говорил Фридман. Неожиданное кровотечение – и летальный исход. С картой Малинова он тоже ознакомился – тот лежал на каком-то профилактическом осмотре. Собственно, больше спрашивать у Фридмана было нечего. Хотя тот так и горел желанием что-нибудь рассказать.

– А как он вообще был? Ну, человек какой?

– Хреновый был человек, – сразу подхватил Фридман. – Дерьмо засохшее. Мой папашка когда-то по делу врачей-отравителей проходил. Так вот его такой же из дому уводил. У них, знаешь, твою мать, что-то в глазах… говнистое-говнистое…

– А как он в вашу клинику попал?

– Твою мать! «Вашу»! Да была б она моей! Я б тебя не тут принимал, а в Барвихе где-нибудь. Как попал? Как они попадают? Говнял человек всю жизнь, вот ему за это и награда – чистый горшок!

Солонин подумал, что тяга к фекальным метафорам и сравнениям у Фридмана, очевидно, профессиональная. Как-никак всю жизнь в чужих желудках копаться…

– А перед смертью он ничего не говорил? – задал совсем уж литературный вопрос Виктор.

– Ага! Исповедовался он мне, твою мать! – хохотнул Фридман. – Хрипел он перед смертью, как поросенок. Впрочем, я самой смерти не застал. Что я, нянька ему? Там сестры есть.

Солонин понял, что Фридман питает к Циреву, даже покойному, какую-то генетическую ненависть. Он эту ненависть понял.

Не понял только одного – на кой черт его послали в Москву?

Глава 18.

Париж

Куранты католического собора пробили три раза, когда красный «рено» въехал во двор П-образного кирпичного дома старой постройки и остановился у первого подъезда. С момента смерти Агнешки и ее мужа прошло всего полтора часа, их тела еще не были обнаружены, а «официальное возвращение домой» уже состоялось.

– Выходи из машины и поднимайся в квартиру, – сказал Турецкий.

– А ты?… – дрожащим от волнения голосом спросила Маргарет.

Александр многозначительно приложил палец к губам и кивнул в сторону микроавтобуса с затемненными стеклами и спущенными шинами, который вот уже третьи сутки был припаркован неподалеку от входа в магазин нижнего белья, занимавшего весь первый этаж здания.

– Прошу тебя, не задерживайся. – И Маргарет, выскочив из автомобиля, быстро зацокала каблучками по асфальту.

Ливень не затихал, и она в долю секунды вымокла до нитки, а ее волосы, превратившись в ужасное макраме, прилипли к щекам.

Турецкий дождался, пока Ляффон скроется за парадной дверью, и дал задний ход. Нужно поставить «рено» в подземном гараже, а оттуда есть прямой ход к лифтам.

– Доброй ночи, мадам Лябушински, – встрепенулась задремавшая было за конторкой консьержка.

Ее признали! Значит, все хорошо, все идет по плану.

– Доброй ночи, Жюстин.

– Ну и погодка сегодня… Льет как из ведра!…

– И не говорите. – Повернувшись спиной к консьержке, Маргарет вдавила кнопку, и лифт, по закону подлости, отозвался приглушенным грохотом с верхнего этажа.

– Осмелюсь спросить… У вас что-то случилось?

– Почему вы решили?

– Ну, вы с мужем так спешили, что даже забыли со мной поздороваться…

– Мама Анри позвонила, ей стало плохо с сердцем, давление поднялось…

– Во всем магнитные бури виноваты. У меня, знаете ли, тоже сегодня голова тяжелая. И как теперь поживает мадам Делетр?

– Ей значительно лучше. Кстати, сейчас сюда прибудет наш лечащий врач. Пожалуйста, пропустите его.

Наконец– то подошел лифт, и Маргарет поднялась на седьмой этаж. Ей вдруг сделалось жутко -лестничная клетка совершенно не освещалась. А если ее уже поджидают в этой кромешной тьме? Ляффон затаила дыхание, прислушалась. Как громко колотится сердце…

Выключатель оказался на уровне плеча, надо было только пошарить рукой по стене. Вспыхнул яркий свет. Квартира Агнешки была направо по коридору.

Маргарет уже вставляла ключ в замочную скважину, когда краешком глаза заметила на дверном косяке мигающую красную лампочку.

– Джек, отзовись…– прошептала она, с силой надавливая на клипсу. – Кажется, у нас проблемы…

– Что такое? – в ухе зазвучал обеспокоенный голос Фрэнки.

– Здесь сигнализация. Почему меня не предупредили?