Оптимисты
Шрифт:
— Ну, — сказал Сильвермен, — рассказывай с самого начала. Выкладывай все, не торопясь.
Легко сказать — с самого начала, а где оно? Не придумав ничего лучше, Клем начал с того, как из Данди приехала Фиак и привезла ему в кармане пальто вырезку из «Скотсмена». Потом — Кирсти Шнайдер, ФИА, Лоренсия Карамера, встреча в кафе. Несколько раз Сильвермен заставлял Клема вернуться назад, говорить яснее, подробнее, рассказывать не только впечатления, но факты. Ему хотелось знать, кто был этот молодой человек, как он был связан со всем этим. Он спрашивал, уверен ли Клем, уверен ли он на сто процентов, что старик в «Марсианском пейзаже» был действительно Рузинданой.
— А не могло
— Говорят, что его сыновья умерли в одном из лагерей.
— Говорят?
— Лоренсия Карамера сказала мне.
— А она откуда знает?
— Я не знаю откуда.
— Не знаешь?
— Я не знаю точно, что она знает. Насколько она знает.
— А ты проверил, чем она занимается в ФИА? Кого она лоббирует? Какое правительство? Ты не знаешь, а может, она работает на бельгийскую секретную службу. И почему, ну почему ты не взял с собой в кафе кого-нибудь, кто мог бы независимо от тебя подтвердить личность Рузинданы? Вот тогда бы у тебя был репортаж.
— Меня просили прийти одного.
— Ты пошел туда вслепую!
— Вслепую?
— И может, испортил кому-нибудь игру.
— Кому-нибудь, кто знал, что он делает?
— Ну да! Боже мой! Не пойму, почему меня это так бесит. Видимо, воспоминания опять одолевают, вот я и злюсь. Извини, Клем.
— Не переживай, — сказал Клем.
Он упомянул поездку в Тервурен, но не рассказал о своем возвращении, и уж тем более — о ночной прогулке по квартире. Ему не хотелось выслушивать умные рассуждения о том, что Лоренсия Карамера как-то уж слишком скоро, слишком легко увлеклась им; о том, что, переспав с ней, он окончательно скомпрометировал свою объективность как свидетеля. Что же касается постояльца — да ему бы даже не удалось убедить Сильвермена, что там вообще кто-то был. Старик в кафе был Сильвестром Рузинданой: для подтверждения этого ему не нужны были другие свидетели. Но что касается человека в квартире… Тогда ему казалось, что он знал наверняка, был настолько уверен, что даже не остался расспрашивать Лоренсию (упущение, в котором ему меньше всего хотелось сознаваться).
Он боялся, что вынудит ее лгать, боялся увидеть на свежем со сна лице страх или стыд. Или триумф. Или презрение. К рассвету он сумел наконец встряхнуться: положил нож на полку, выудил из спальни свои вещи, оделся и пошел в гостиницу. Ступая по блестящим от воды, свежевымытым тротуарам, он пытался понять, зачем она пошла на такой риск; хотелось надеяться, что хотя бы немного причиной этому был он сам.
Переваривая новости, размышляя над услышанным, Сильвермен хмыкал неразборчиво. Раздражение его прошло. Обдумывая, он бормотал, и на голову Клема с кончика парящей в двадцати тысячах миль над ним спутниковой антенны падали, как капли с лесной ветки после дождя, слова — Надежда, Искренность, Сближение, Красота. Потом, со спазмой в горле, вырвалась фраза:
— Ну почему люди никак не могут принять друг друга!
— Как поживает Шелли-Анн? — спросил Клем.
— Шелли-Анн?
Сильвермен сообщил, что, по словам жены, во время звонка Клем был абсолютно не в себе. «Очень здорово на бровях», — сказала она. Пришлось признаться, что он действительно даже не помнит, о чем они разговаривали, однако помнит, что она ему понравилась.
— Мне тоже, — сказал Сильвермен. — Я не сдаюсь. Мне еще здесь нужно кое-что доделать, а потом…
— Ты — про людей на вокзале? Что с ними сталось?
— Они уже выбрались на поверхность. У всех дела будут рассматриваться через пару недель, и решение ожидается положительное. Мальчик получает медицинскую помощь, бесплатно.
— Ниагарой?
— Да, мы уже ездили на водопад, они чуть с ума не сошли от удовольствия. А сейчас ты будешь смеяться — я решил открыть здесь офис, присмотрел уже домик в Капустном Городе [59] . Собираюсь назвать его в честь Мэгги Петерсон, что ты об этом думаешь?
59
Капустный Город— район Торонто (крупнейший по площади сохранившейся викторианской застройки во всей Северной Америке); прозвание получил в середине XIX в., когда там селились ирландские эмигранты — настолько бедные, что будто бы выращивали в садиках перед домом капусту.
Клем сказал, что одобряет.
— Не очень я размахнулся?
— Думаю, в самый раз.
— Уже есть заинтересованные лица. Мы даже финансирование получим.
— Я очень рад.
— Давай теперь покончим с прошлым, ладно? Хорошо, что ты попытался что-то сделать в бельгийских джунглях, но давай оставим продолжение трибуналу.
— Я так и собираюсь.
— Все кончено, Клем.
— Я знаю.
— Тогда стряхни пыль с объектива!
— Стряхну.
— В мире еще столько дел. Я именно это понял.
— Точно.
— Для нас то — кончено.
— Я знаю.
— Кончено.
— Кончено.
— Кончено навсегда.
В октябре Клэр вернулась в университет. «Я буду работать только несколько часов, — объясняла она в присланном Клему в середине месяца письме, — Только чтобы держаться в курсе, не терять нить, чувствовать свою полезность». Она писала, что у нее все еще случаются тяжелые дни, ночи, а главное — еще не покидает опасение, что болезнь может опять накрыть ее с головой; но она справляется, а это самое главное — не поддаваться. «Большое спасибо тебе за помощь, — писала она, — ты — такой внимательный братишка, такой верный друг. Спасибо за твою доброту, я никогда этого не забуду. Что ты собираешься делать на Рождество? Есть какие-нибудь планы?» И, торопливо, в примечании: «Финола посылает привет».
Клем опять начал слоняться по улицам. Места, где в мае и июне он бродил в безрукавке, он посещал нынче, укутанный в пальто; порой ему казалось, что кварталы за спиной превращаются в груды бетона и пыли, будто он был индусским богом разрушения. Он начал больше пить и меньше есть. В конце месяца он провалялся неделю в кровати с каким-то вирусом, от которого его тошнило в три утра, который перебрался потом в легкие и вызывал глухой, похожий на лисье тявканье кашель; никак не удавалось от него избавиться.
Из агентства позвонила Пэтси Стелбох, спросила, не может ли он отправиться в командировку.
— Все еще не разделался с семейными делами, по-прежнему есть проблемы, — ответил он.
— Уже ноябрь, порядочно времени прошло, — сказала она.
Он извинился и предложил взамен Тоби Роуза.
— Нам бы хотелось послать вас, — сказала она.
Он еще раз извинился.
— Пожалуйста, когда вы будете готовы вернуться к фотографии, позвоните, — попросила она.
Рэй и Фрэнки переехали в Поплар. Они послали Клему ксерокопированную фотографию дома с карандашной обводкой своей квартиры, ничем не отличающейся от идентичных жилищ сверху и снизу. На обороте было приглашение на устраиваемое в декабре новоселье, оно заканчивалось жизнерадостным, написанным печатными буквами напоминанием для гостей прихватить продукты и спиртное.