Опыт нелюбви
Шрифт:
– То есть? – Его бровь удивленно вскинулась. – Что значит – лично тебе в долг?
– Ну, это же я виновата, что Матильду проглядела, – объяснила Кира. – Мне, значит, и деньги возвращать.
Безучастность исчезла из его взгляда совершенно. Он смотрел на Киру с таким выражением, которого она не могла себе объяснить.
– Ты серьезно говоришь? – спросил он наконец.
– А ты думаешь, шучу?
– Думаю, рисуешься.
«Дурак ты!» – чуть не воскликнула она.
Но сдержалась. Не в постели же они, не за обеденным столом даже. Кира с самого начала разделяла две составляющие своих отношений с Длугачем,
– Я говорю то, что думаю, – сказала она. – То, что есть.
– То, что есть, не предполагает, что ты должна оплачивать такие издержки из личных средств, – холодно заметил он. – Сбавь пафос.
– Я… – вскинулась было Кира.
– Ты допустила ошибку впервые за полтора года, – жестко оборвал ее Длугач. – Учитывая, что я взял тебя на должность, к которой ты не была подготовлена, это неплохой результат. Я пошел на риск и, по моему ощущению, выиграл. Что ты споткнулась на хитрой стерве, в моем выигрыше меня не разубеждает. Ты сделала хорошую газету, Кира. – Его интонации стали мягче. – Она уже работает на мою репутацию и скоро будет работать на прибыль. Так что получишь завтра деньги и расплатишься со всеми жертвами своей Матильды. Если еще что нужно, скажи.
– Ничего больше не нужно, Витя. – Кира виновато шмыгнула носом. – Спасибо.
Она почувствовала такое облегчение, что у нее даже руки-ноги обмякли – со стула сейчас не поднялась бы.
– Отвезти тебя домой? – спросил он.
– Нет, – поспешно отказалась она.
– К тебе домой, к тебе, – уточнил Длугач.
Кира посмотрела на него с благодарностью. За этот длинный день она получила столько ударов по нервам, что ей необходимо было прийти в себя в одиночестве. И то, что он это понимает, вызвало у нее не меньшую признательность, чем то, что он дал ей деньги.
– Поезжай, ты же больной, – сказала она. – А мне еще кое-что доделать надо.
– Могу водителя оставить.
– Не надо, – отказалась Кира.
– Ну, как знаешь. – Он поднялся со стула и сказал с короткой улыбкой: – Долго-то не сиди все же. Выспишься, завтра жизнь по-другому пойдет. Утро вечера мудренее, так в ваших сказках написано?
– У тебя другие сказки, что ли? – улыбнулась она.
И тут же прикусила язык.
– Я их не читал, – спокойно ответил Длугач. Он пошел к выходу из комнаты, но вдруг приостановился и спросил: – Может, мы бы с тобой куда-нибудь съездили?
– Куда съездили? – не поняла Кира.
– Отдохнуть. Обстановку переменить.
Чем его не устраивает имеющаяся обстановка и зачем ее менять, Кира не поняла. Длугач никогда не предлагал ей отдыхать вместе – кроме Елович, они нигде и не были вдвоем. Она считала, это потому, что слишком разнятся их представления об отдыхе.
Этим летом он летал на Сейшелы заниматься серфингом – Кира даже вообразить не могла, чтобы прыжки на утлой доске по бешеным волнам могли доставить ей удовольствие. Летом она жила на даче в Кофельцах и оттуда ездила на работу, а на время его отпуска отправилась в Испанию. Длугач, узнав о ее поездке, только плечами пожал и заметил, что не выдержал бы и двух дней лежания на пляже и тем более хождения в жару по Барселоне.
– Ну давай съездим, если ты хочешь, – пожала плечами
– А ты не хочешь?
– Да не то чтобы… А правда! – оживилась Кира. – Давай в Вену съездим.
– Почему в Вену? – удивился он.
– А что тебя так удивляет?
– Да там же ничего нету.
Кира не поняла, о чем это он. В Вене явно много чего было такого, что имело смысл повидать.
– Если ты не хочешь… – удивленно начала она.
– Хочу. Я просто думал, может, в теплые края. Ты вон зеленая какая-то. Но в Вену так в Вену. На следующей неделе.
И вышел, оставив Киру в недоумении.
Что-то еще он хотел сказать ей – и не сказал. А что? Непонятно.
Глава 5
– А сегодня, смотри, про Чарли Чаплина!
Кира взяла с подушки листок и прочитала текст на английском, короткий и забавный. Чарли Чаплин останавливался в отеле «Империал», и очередная история на ночь была посвящена курьезам, которые с ним здесь происходили.
Такие истории Кира читала каждый раз перед сном. К ежевечерней шоколадке, которую горничная клала на подушку, когда разбирала на ночь постель, прилагалась страничка с рассказом о ком-нибудь из знаменитых постояльцев «Империала» – о Вагнере, Бисмарке, Саре Бернар… Не было, кажется, в последние сто лет ни одного сколько-нибудь известного человека, который, приехав в Вену, не остановился бы в этом старинном дворцовом отеле на Ринге.
Кира потому и выбрала «Империал»: приятно было сознавать, что сидишь, может, в том же кресле, в котором Вагнер сидел.
Длугач, правда, отнесся к этой мысли скептически – поинтересовался, когда жил Вагнер, и заметил, что с тех пор кресла наверняка поменяли, а если не кресла, так хоть обивку на них. Но Кире казалось, что и кресла остались те же самые, и даже обивка. От всей обстановки «Империала» во дворце Вюттембергов веяло таким тускловатым благородством, все здесь было отмечено такой неброской утонченностью, что в подлинности кресел сомневаться не приходилось.
Сегодня они с Длугачем вернулись в отель поздно: ходили в Музей истории искусств, а потом там же ужинали. Еще в Москве Кира прочитала, что посетители, которые заказывают ужин в музейном ресторане под куполом, могут оставаться допоздна и, значит, бродить по залам почти что в одиночестве.
Конечно, она такой ужин заказала. Из-за «Охотников на снегу».
Кира никогда не могла объяснить, чем будоражит ей сердце эта картина, которую она и видела-то ведь только в репродукциях. Вроде не была она таким уж природным человеком, чтобы смотреть не отводя глаз на снег в зимних сумерках, и на бледно-зеленый лед пруда, и на охотников, возвращающихся домой с добычей, и на крыши старых домов под низким зимним небом…
Мысль и чувство сливались в ней воедино, когда она смотрела на эту картину. Кира с удивительной, пошаговой почти последовательностью ощущала, как происходит этот процесс в самой глубине ее существа, и слияние неясной, но сильной мысли с неуловимым, но столь же сильным чувством вызывало в ее душе такой мощный резонанс, такой какой-то могучий аккорд, что слезы подступали к горлу.
Она стояла перед брейгелевской картиной и молча смотрела на то, что в этой картине происходит. На эту особенную, необъяснимую жизнь, в которой природа и дух нераздельны.