Опыт нелюбви
Шрифт:
Конечно, Кира это знала. Когда они были маленькие – и она, и Сашка, и Люба, и Федор Ильич, – Нора возилась с ними со всеми и помогала по хозяйству в их семьях. Это получалось у нее легко, под ее руками все будто само собою делалось.
Но это кончилось, прошло. Старики умерли, родители состарились, дети выросли. В тишину и пустоту Кириной квартиры Нора приходила убираться раз в две недели, не чаще. У Кузнецовых, правда, жизнь была энергичная – Илья Кириллович еще работал, и должность у него была немаленькая, но все равно: в доме, где нет детей,
Так что с Тихоном Нора готова была сидеть сколько понадобится.
Но дело ведь не только в том, кто будет варить ему обед и стирать рубашки. Кто будет его растить, это было непонятно.
Кто станет следить, чтобы он не связался с дурной компанией, кто посоветует, какие ему читать книжки, кто запретит целыми днями сидеть перед компьютером, играя в дурацкие стрелялки?..
И кого он во всем этом послушается, вот ведь еще что! Уж что не Киру, это точно: когда она появлялась в квартире в Трехпрудном переулке, Тихон смотрел на нее волком. Почему именно она вызывает у него такое отторжение, Кира не понимала, и это приводило ее в состояние растерянности и злости.
Но сильно предаваться каким-либо чувствам по отношению к Тихону у нее не было возможности. Надо было решать более насущные задачи. В конце концов, не младенец же он, чтобы сидеть дома с няней. Ноябрь на дворе, мальчик в школу должен ходить. И понятно, что, кроме нее, устраивать его в школу некому.
К счастью, Кира обнаружила в квартире его свидетельство о рождении. Длугач Тихон Викторович. Отец – Длугач Виктор Григорьевич. Мать – Длугач Ольга Андреевна. Место рождения – Москва. Для устройства в школу, можно надеяться, этого хватит.
В школу Кира пошла в свою, двадцатую, во Вспольном переулке. Конечно, она знала, что «двадцатка» теперь считается не просто хорошей школой с домашним отношением к ученикам и с отличным английским, из-за чего туда раньше стремились отдать детей не только жители окрестных домов, но и многие интеллигентные люди, которым было небезразлично, чему их дети выучатся и в какой компании.
Тогда была только одна проблема: Вспольный переулок относился к Краснопресненскому району, а Малая Бронная – к Фрунзенскому, и чтобы записать Киру в школу, на переговоры со строгим директором была отправлена не менее строгая бабушка Ангелина. Понятно, что переговоры увенчались полным ее триумфом.
Первого сентября, кроме букета гладиолусов, Кира понесла в школу луковицы тюльпанов, которые папа, чертыхаясь, раздобыл в какой-то озеленительной конторе. Так здесь было заведено – к весне из этих луковиц получалась роскошная клумба. Перед первым уроком старшеклассники втащили первоклашкам прямо в класс огромный короб с яблоками и грушами из школьного сада. В саду этом был еще грот, пасека и озеро с рыбками, и все это происходило не от погони за стильностью, а от той самой домашности, которой эта школа и славилась.
Но
Ну и наплевать! В конце концов, она теперь и сама за элиту сойдет. Должен же ей когда-нибудь пригодиться ее нынешний статус, вот и пусть пригодится сейчас.
Яблони и груши росли в школьном саду по-прежнему. Грота и рыбок, правда, не было.
– Зато у нас сакура есть, – сообщила Элен Владимировна, первая, кого Кира встретила в учительской.
Звали ее не Элен, а просто Еленой, и даже Леной, она была совсем молоденькая, чуть ли не вчера из иняза, когда начала учить Киру в первом классе английскому. Но все называли ее Элен, и ей это нравилось.
Сакуру, оказывается, привезли в подарок японские школьники во время очередного обмена. По одному из таких обменов Кира ездила в десятом классе в Америку. А сакуру сначала решили не высаживать, все равно замерзнет, но потом передумали, и она прижилась, и теперь каждую весну расцветала нежными розовыми цветами, будто не в московском школьном дворе, а у подножия Фудзиямы.
Элен Владимировна обрадовалась Кире и уверила ее, что, разумеется, пойдет с ней к директору, уже новому, и уговорит взять ее мальчика в школу.
– Сколько твоему сыну, Кирочка? – спросила Элен.
– Двенадцать, – ответила Кира.
Что Тихон ей не сын, она раньше времени говорить не стала. Все равно придется, но пусть сначала решится дело с его поступлением в школу.
– А как у него с английским?
К этому вопросу Кира оказалась не готова.
– Он в Финляндии учился, – уклончиво ответила она.
– Там английскому учат хорошо, – кивнула Элен. – В Финляндии вообще замечательно поставлено школьное образование. Я туда ездила, изучала. Дети постоянно загружены, поэтому привычны к последовательным усилиям. Но при том никакого насилия над личностью. Очень разумно, очень. – Все это Элен рассказывала, пока шли по коридорам. – Но, я думаю, к нам его возьмут не посреди четверти, а только со второго полугодия, – сказала она, когда подошли уже к директорскому кабинету.
– Да пусть хоть с какого возьмут, – пожала плечами Кира. – Я же понимаю, что такое теперь наша школа. Если бы не вы…
– Ну-ну, Кира. – Элен посмотрела на нее серьезным взглядом вечной отличницы. – Ведь ты же наша! Что же будет, если мы не станем помогать своим? По нынешним временам мы тогда просто исчезнем. А времена переменятся, я уверена. Мы должны до этого многое сохранить, – улыбнулась она.
Так что со школой все устроилось благополучно. Но когда Кира шла с этим известием в квартиру на Трехпрудном, то чувствовала никак не радость, а одну лишь тягость от того, что сейчас ей придется встретить настороженный, отчужденный, на грани необъяснимой ненависти взгляд Тихона.