Опыты
Шрифт:
С цитатами, кажется, вышел перебор. Ну, да чего уж теперь — не вычеркивать же. А впрочем, можно и вычеркнуть. Хуже не будет…
Однако я немного отвлекся. Не стану лицемерить, решение отказаться от «фиктивного сюжета» далось мне очень и очень непросто, и не только в силу вышеизложенных причин. Дело еще и в том, что я, наряду со своей общеизвестной взыскательностью к художественному творчеству, об извращенных проявлениях которой мне, очевидно, еще придется рассказать, по самому складу своего характера неисправимый бездельник, сибарит (помню, еще в школе учительница английского языка обращалась ко мне не иначе как «you lazy bones») и, в сущности, дилетант, совершенно несклонный и неспособный к каждодневному каторжному литературному труду. А писать «свободно» (то есть до такой степени, что буквально не знаешь, о чем будет следующий абзац) в действительности гораздо сложней и, не побоюсь этого слова, мучительней, чем творить, держа в уме хотя бы смутные наметки общей композиции. Ведь это только так говорится, что пишешь «свободно», а на самом деле никакой свободы тут и близко нет — просто вместо привычного композиционного плана держать в уме приходится огромное количество всевозможных внезапно возникающих побочных соображений,
Словом, с какой стороны ни погляди на эту затею, ничего хорошего она не сулила. Но выхода у меня, повторяю, не было — успех «Глав из книги жизни» и настоятельные требования лучших представителей литературной общественности властно понуждали меня не покидать тернистой писательской стези и попытаться осчастливить мир еще одним столь же сомнительным шедевром.
Здесь я хотел бы заметить как бы a parte, что знаменитое mot «можешь не писать — не пиши» мне видится ярким примером, с одной стороны, бессовестного лицемерия тех авторов, которые рассчитывают смягчить заслуженно суровую оценку своей продукции тем, что они якобы не могут не писать (как, к примеру, больной клептоманией не может не воровать), и, с другой стороны, не менее ярким примером полного непонимания природы художественного творчества, весьма характерным для экзальтированных и искаженных представлений о людях искусства, которые (представления) широко бытуют преимущественно в обывательской и окололитературной среде. Поэтому скажу сразу: не писать я могу. И более того, это мне дается гораздо легче, чем противоположное. То есть просто никакого сравнения. Но, «столь долго состоя при Музах», поневоле начинаешь ощущать какую-то ответственность и причастность к этому делу, поневоле начинает казаться, что ты здесь не случайный гость, а по меньшей мере завсегдатай. А от таких дурацких мыслей уже один шаг к тому, чтобы не по заслугам возомнить о себе и без чрезмерных капризов поддаваться на сладко щекочущие самолюбие уговоры не зарывать талант в землю.
Впрочем, что касается таланта (не удержусь привести здесь свою изящную поэтическую зарисовку почти пятнадцатилетней давности:
Неважно, обладаешь ли талантом, —здоровья он тебе не принесет.А пользуешься ли дезодорантом,позволь спросить? Лишь он тебя спасети устранит ужасный запах пота,всечасно издаваемый тобойот истощенья творческой работойи недовольства творческой судьбой.),— то, вполне допуская у себя наличие такового, я тем не менее никогда не был склонен относиться к нему с излишним пиететом и беззастенчиво транжирил на всевозможные литературные поделки и безделушки. Трудно сказать, что служило этому причиной — специфика ли самого дарования или легкомысленное к нему отношение, но даже сейчас, когда мой возраст исчисляется, по выражению М.М.Зощенко, «почти трехзначной цифрой» и я уже в значительной мере утратил бойкость пера и легкость характера, когда я уже давно перестал быть душой каждой веселой компании и сделался настолько угрюм и неразговорчив в быту, что моей молодой жене впору, подобно героине Шукшина, писать мне прощальную записку: «Прости, Вася, но жить с таким пеньком я больше не могу!», меня по-прежнему неудержимо тянет ко всем этим недостойным bagatelles.
Не хочу скрывать, что ознакомление читателя с лучшими из них является одной из побочных творческих задач данного произведения. Согласно этому непритязательному замыслу, они должны немного скрасить впечатление от моих отчасти занудных рассуждений на разные отвлеченные темы и в то же время быть для них (рассуждений) своего рода иллюстрациями, художественная убедительность которых могла бы подкрепить слабость иных моих доводов.
Здесь, однако, возникает определенная сложность, поскольку преобладающее количество этих экспромтов и бурлесков писалось, что называется, «на случай» и обычно посвящалось какому-то конкретному (и, как правило, довольно незначительному) событию, известному лишь узкому кругу посвященных, или было персонально обращено к кому-то из моих друзей и подруг, чьи простые имена и незнаменитые фамилии, к сожалению, мало что говорят просвещенной публике. Достаточно сказать, что вышеприведенное стихотворение появилось на свет в результате моего проигрыша в карты — в те далекие годы мы играли не на деньги, которыми по молодости лет не располагали, а на стихи, причем проигравший должен был за 10–15 минут написать короткое стихотворение на тему, заказанную победителем.
Разумеется, такой оригинальный творческий метод придавал этим произведениям специфический и неповторимый couleur local, но в то же время ограниченность тематики и (что скрывать?) некоторая утилитарность самого подхода к делу отчасти снижали их абсолютную художественную ценность. Правда, я по мере сил стремился с помощью всяческих стилистических изысков и версификационных излишеств вывести эти вещи из круга чисто «домашней» словесности, но не могу поручиться, что мне это всегда удавалось.
Вот, например, один такой отчасти виртуозный сонет (не имеющий, впрочем, никакого отношения к моим карточным проигрышам, которых, кстати говоря, было гораздо меньше, чем могли бы в этой связи желать будущие исследователи моего творчества, и каковой факт, надо признаться, невыгодно отличает меня от многих лучших представителей русской литературы — они, как известно, в большинстве случаев весьма неудачно играли в азартные игры), посвященный моей хорошей знакомой, некой Е.С., и написанный, помню как сейчас, в электричке на перегоне Москва — Бирюлево пасс.:
Друзья!Только пусть читатель не ждет, что я сейчас начну обстоятельно, с обилием натуралистических подробностей и психологических нюансов рассказывать, кто такая Е.С. и каковы были наши с ней взаимоотношения. Она, конечно, очень славная девочка и, помимо прочих талантов, замечательно поет по-французски «Mon pere m'a donne a mari», но, во-первых, я всякий раз с содроганием думаю о том, что могло бы получиться, если бы я попробовал писать о чем бы то ни было в манере классического французского романа второй половины прошлого века (а описывать очаровательную Е.С. в какой-нибудь иной манере было бы такой же стилистической бестактностью, как, к примеру, рассказывать о деликатных злоключениях Нарцисса хамским слогом Э.Лимонова), а во-вторых, в действительности за более чем десять лет знакомства между мной и Е.С., к сожалению (и опасаюсь, что в основном по причине моей безответственности и безынициативности), не произошло ничего такого, что при известной фантазии мог бы предположить доброжелательный читатель, ознакомившись с другим (более ранним и чуть менее, на мой взгляд, виртуозным) стихотворением, посвященным ей же:
Дитя, когда прославленный поэтк Вам обращает трепетные строки,пусть не смутят Вас, юная, — о нет! —его седины. Времена жестокик певцам, но Вы, чью стать не облекув слова за неименьем в свете оных,не будете суровой к старикуи не лишите взглядов благосклонных,и робкого пожатия руки,и нежного, как вздох, полупризнанья(чувствительны ужасно старикик подобным проявлениям вниманья).Так будь со мной, красавица, смелей!Пусть лаврами увитое величьене помешает пылкости твоейотбросить прочь постылые приличья!Да и вообще, я меньше всего намерен пускаться в воспоминания о своих состоявшихся и несостоявшихся амурных историях — просто в качестве примера пресловутых поэтических bagatelles мне подвернулись под руку стихи, посвященные юной девушке, каковое обстоятельство почти всегда однозначно определяет их тематику и стилистику. Как выражался Проперций, «aetas prima canat Veneres…» Но, с другой стороны, по меткому замечанию Горация, «…neque semper arcum tendit Apollo», и с таким же успехом я мог бы привести ничуть не хуже, как мне кажется, написанное стихотворение, поcвященное зрелому мужчине (ничего не имея против гомосексуализма как полноправного явления нашей общественной и культурной жизни, я все-таки хотел бы надеяться, что это не даст проницательному читателю повода усомниться в моей сексуальной ориентации — хотя, если вдуматься, почему бы и нет? — после того, как одна писательница, кажется, из Омска или из Перми при посылке мне своих эротических этюдов назвала меня мужем (хорошо еще, что не любовником) О.А.Седаковой, я уже ничему не удивляюсь).
Вот, например, на какой парафраз пушкинского «Слыхали ль вы…» вдохновила меня несколько экзотическая фамилия известного ученого и экстрасенса Андрея Ли, с которым я одно время имел удовольствие быть знакомым:
Когда в садах любви цвелимедлительные ивыи вы вдоль этих ив брели,заметили ли Ли вы?Когда клонились до землисонливые оливы,в той ослепительной даливздохнули ли о Ли вы?— и т. д.
Хотя, конечно, надо с грустью признать, что в современной поэзии любовная лирика явно сдает свои позиции. Нынешние серьезные поэты (я не стану, хоть режьте, называть никаких имен, потому что, несмотря на бытующее мнение, что самые обидчивые и легко ранимые люди на свете — это актеры и работники отечественной сферы обслуживания, лично я в этом вопросе отдаю поэтам безусловный преферанс, ибо «irritabilis gens poetarum») в последнее время почему-то избегают писать на эту скользкую тему. А если и пишут, то до такой степени отстраненно и иносказательно, что порой не сразу поймешь, о чем речь.
Раньше так не было. Раньше поэты, даже когда им удавалось дожить до самых преклонных годов, отнюдь не теряли интереса к этому вопросу. Вот, помнится, переводил я несколько лет назад Бена Джонсона, так он так и писал:
Будь, как Вергилий, холоден поэт,иль тучен, как Гораций, или седи стар годами, как Анакреон, —все мнит читатель, что поэт влюблен.А теперь, конечно, все стало по-другому. Теперь, едва только поэт выходит из возраста полового созревания, едва только его творчество перестает быть, как выражался один мой знакомый психиатр, «спонтанной производной гормонального давления», поэта на эту тему калачом не заманишь. Причем зачастую это вовсе не означает, что пресловутое гормональное давление пришло в норму. Просто по мере становления поэтического самосознания его (давления) воздействие на творческий процесс теряет упомянутую спонтанность и приобретает всевозможные (и порой довольно причудливые) опосредованные формы. Проблема как раз в том, почему высокоразвитое поэтическое самосознание стремится так или иначе опосредовать любовную проблематику.