Оракул
Шрифт:
Гурехин ушел, пошатываясь, как слепой, не умея сладить с тем, что внезапно понял и почувствовал. Война так и осталась для Женьки азартной игрой с жестокими правилами, и женщины в этой игре были грубее и жестче мужчин.
При штабе дивизии был устроен концентрационный лагерь для пленных. Их скопилось не меньше трех тысяч. Каждый день их брали сотнями, уже оглушенных, обалдевших; извлекали из земли, как кротов, расслабленных, распластавшихся, безжизненно прикрывших глаза. Сдавшихся в плен сгоняли на пустырь, в отгороженную колючей проволокой закуту, как пыльное молчаливое стадо. Гурехин зачем-то постоял
Сельская окраина Франкфурта была начисто сметена авианалетом союзников. Среди пепелищ торопливо пророс рассыпанный хлеб и лоза дикого винограда обвила голую панцирную кровать. Рядом с пожарищем зацвел крыжовник и стоял, обметанный зеленым пламенем, среди развороченной взрывами земли. Рядом щетинилось крестами старое лютеранское кладбище. Все деревья вокруг кладбища вырубили для маскировки блиндажей. Могилы и склепы были разбиты бомбежками, но именно могила на этот раз хранила будущую жизнь. На развалинах кладбища скрывалась молодая беременная немка. Гурехин несколько дней приручал ее, и лишь на четвертый день женщина взяла у него хлеб и молоко. Сегодня он простился с ней. Этой ночью был назначен марш-бросок через линию фронта.
Возвращался уже в густых сумерках. У знакомого блиндажа с черемухой было пусто. Женька курила, равнодушно глядя на первую проклюнувшуюся звезду. Около Женьки мелким бесом увивался Харитон. Не тратя времени на тактические жесты, он придвинулся ближе и обнял девушку за талию.
– Вы, танкист, на разведчицу напоролись, сами не рады будете! – оправила гимнастерку Женька.
– А я только на половину танкист, а на другую разведчик, – балагурил Харитон. – А у нас в разведке разговоров нет: все знаками объясняются. – И он снова попытался облапить девушку, уже крепче и настойчивее.
– Старшина! – окликнул его Гурехин.
– Обождите, мадам, я к командованию за подкреплением сбегаю, а потом напишу вам шухарнуе письмо в стихах, если вы человеческого обращения не понимаете.
Харитон вразвалку подошел к Гурехину и вдруг, просветлев лицом, выпалил:
– Товарищ капитан, у меня шухарная мысль! – еще раз козырнул Харитон модным словечком. – В самоходке шесть мест?
– Шесть, – кивнул Гурехин. – И что с того?
– А то, что мы с собой можем еще одну боевую единицу прихватить!
– А она согласна, эта единица?
– Давно согласна, только с виду ерепенится. А как танк водит – закачаешься!
– Ну, действуйте, старшина, – усмехнулся Гурехин.
Той же ночью самоходка перешла линию фронта и уверенно двинулась в тыл двенадцатой армии. Самоходку вел Харитон, Женька умостилась рядом с водителем. Гудел и покряхтывал мотор, и с непривычки у Гурехина подрагивало нутро и стучали зубы. В горячих, темных недрах самоходки он не видел лиц, но всею кожей с ожившими «мурашками» чуял рядом Нихиля. Так однажды в бараке он всю ночь терпел сладкий, въедливый запах мертвеца, опочившего на нижней шконке. От соседства Нихиля дыханье мельчало и сбивалось и тонкая отрава проникала в мозг, словно Нихиль был не существом из плоти и крови, а куском космической тьмы.
Вдали, судя по трассерам, уже маячили позиции немцев и ровное движение по шоссе
– Здесь у них брешь, – объяснял Харитон, – если через этот лесок махнуть, то попадем напрямки к Берлину, только нам туда не надо, нам повертка на Магдебург нужна!
Но то ли указатель был сбит, то ли его проскочили на скорости еще в ночной темноте, но повертку Харитон прозевал. Солнце неумолимо катилось в зенит, а они все еще колесили по тылам, скармливая самоходке последние глотки бензина. В полдень заблудившаяся самоходка вырулила прямиком в тыл немецкой обороны, и до позиций было еще далеко.
У дороги дымил головешками разбомбленный хутор. Харитон остановил самоходку у добротного каменного колодца с почти русским деревянным «журавлем». Гурехин поднял воду, и все по очереди наполнили алюминиевые фляги. По надобности Женька заскочила за сарай.
Харитон уже завел мотор, когда откуда-то со стороны завопила Женька:
– Ай! Мамочки мои!!!
Беспомощно оглянувшись на самоходку, Гурехин бросился на крик и едва не споткнулся о развороченную стену сарая. Поодаль, схватившись за живот, корчилась Женька, ее неудержимо рвало.
– Что случилось? – бросился к ней Гурехин.
– Там… – Женька протянула трясущуюся руку к пролому в стене.
Задняя стена сарая раскатилась от взрыва. В хлеву, рядом с мертвой коровой, стоял на дрожащих ножках рыжий новорожденный теленок в облипшей сукровице.
Гурехин взял пучок соломы и по-хозяйски обтер спину и бока телка.
– Куда же тебя деть-то, сердечный? – он оглядел выгоревшую ферму.
– Брось, немецкая скотина, – сквозь спазмы выдавила Женька.
– А она знает, чья она? – без упрека спросил Гурехин. – Жаль ведь: едва народился.
– Ты эту жалость лучше себе в задницу засунь.
Злая, колючая, как загнанная в угол кошка, она нервно чиркнула трофейной зажигалкой и поперхнулась дымом, и в раздражении отбросила папиросу. Они были одни за уцелевшей стеной сарая, и Гурехин вдруг шагнул к ней и обнял, прижимая к груди ее коротко остриженную голову.
– Бедная… бедная, – шептал он, целуя Женькины прокуренные пальцы в грубых мозолях, оружейном масле, в порезах от пистолетного затвора.
– Что ж ты делаешь! Ирод окаянный!!! – взвизгнула Женька, стремглав рванулась к самоходке.
Резко взревел двигатель. Гурехин торопливо подпихнул телка к еще теплому вымени, и тот вдруг жадно, захлебываясь и толкая лбом мертвую мать, принялся сосать…
Резко развернувшись, самоходка погнала обратно по шоссе. С горы они скатились в ложбину к маленькой, точно игрушечной, деревеньке. С ходу на первой скорости ворвались на сельскую улицу и почти проскочили ее.
– Немцы-ы-ы! – заорала Женька. – Сейчас жахнут!
Посреди улицы открылись дощатые створки ворот, и почти в лоб самоходки уперлась противотанковая пушка. Но немецкий наводчик взял высоко, и снаряд лопнул уже за машиной. Волной дымного воздуха машину подбросило вперед. Лягнув задними колесами, самоходка едва не клюнула дорогу стволом. От резкого толчка Харитон рассадил лоб и губы о рулевые рычаги. Кровь залила глаза. Самоходка застопорилась и завихляла, выкидывая гусеницами весеннюю грязь.