Оракул

Веста А.

Железную «Деву» установили в лаборатории военного госпиталя, размещавшегося под одной крышей со штабом 5-ой армии. В тот день в штаб прислали фотографа из фронтовой многотиражки, и Нихиль заполучил жизнерадостного земляка, чтобы сфотографироваться рядом с гильотиной. Стоя рядом с раритетом, Нихиль молодцевато поправил портупею, зализал рыжеватый пушок на ранней плеши и накрыл ее фуражкой. Это фото Нихиль собирался переслать в Одессу. Кто бы мог подумать, там, на Каштановой аллее и Пересыпи, что маленький веснушчатый паренек, едва осиливший два класса хедера, так далеко рванет!

Своеобразное «духовное» образование Нихиля, полученное им на заре юности и продолженное на особых курсах

для одаренной молодежи в стенах НКВД, хотя и осталось незавершенным, но навсегда поселило в нем кровожадный голод и жажду власти над существами, которых он хоть и не считал людьми, но предпочитал жить исключительно за их счет. Эта простая и ясная идеология была его тайным оружием, он лишь следовал предписанным законам, о которых своевременно узнал от наставников. Он не был затерянным скитальцем, листком, оторванным от великого дерева. Он был клеткой великого организма, кровью, мозгом и семенем великого народа, семенем полным энергии и страсти. Каждую минуту, где бы он ни находился, он жил, действовал и чувствовал как частица этой сплоченной силы, всемирного союза, тайного клана, вершащего по всему миру свои великие и страшные дела. Слово «кровь» было паролем и главным условием принадлежности к этой силе. И он, скромный служащий кадрового аппарата НКВД, вполне соответствовал требованиям витиеватой родословной, записанной в свитках и спрятанной подальше от глаз и солнечных лучей. Так что кроме капитанского звания скромный Нихиль имел еще и тайную степень, точнее, градус, и эта цифра в тайном реестре значила больше, чем полковничьи погоны или должность министра в правительстве какой-нибудь европейской страны.

Фотограф установил треногу с камерой в лаборатории и, накрывшись с головой черной суконкой, привычно пошутил про «птичку».

Но вместо соответствующей случаю весенней улыбки Нихиль только неприятно поморщился, как от зубной боли. Одна «птичка» все же сумела пролететь мимо его носа. Внезапный рывок Гурехина из-под домашнего ареста отвлек внимание Нихиля от главных событий того дня.

После взрыва верхней части замка Альтайн в полуразрушенном склепе было обнаружено странное яйцо. Оно не пострадало от взрыва, и, когда красноармейцы с непривычной робостью поддели штыками фарфоровую крышку, из-под нее просочилась воздушная голубая змейка, похожая на витой сигаретный дымок, но на проверку яйцо оказалось абсолютно пустым. Но на этом подозрительные происшествия того дня не закончились. В подвале замка, в одном из взорванных склепов была обнаружена контуженная анаконда с почти человеческой головой. Обездвиженную гадину на всякий случай взяли под арест под охрану двух красноармейцев.

Демонтированную биосферу направили литерным поездом под легендой особо секретного оружия для ведения предстоящей войны с Японией, чтобы незаметно установить объект за Уральским хребтом, и Нихиль надеялся отследить дальнейшую судьбу этого проекта. Время летит быстро, и через полвека он должен будет повторить омолаживающий курс и еще раз глотнуть «живой воды», чего бы это ни стоило.

И надо сказать, что все сложилось как нельзя лучше. Он один знал о тайных свойствах хрустального шара, вывезенного в особом герметичном контейнере с искусственным льдом. Гурехин и Элиза не в счет: их участь уже была решена одним из эмиссаров мирового центра в Советской России. Его кодовое имя, под которым он проходил в секретных нью-йоркских и лондонских анналах, было никому не известно, но звучало весьма солидно: «Альфабет». Но с реальной метрикой ему повезло гораздо меньше. Его фамилия Нихиль означала всего лишь круглый ноль, иначе космическую пустоту.

Поскрипывая сияющими кавалерийскими сапогами, Нихиль отправился в кабинет, выделенный

ему начштаба. На его столе лежал бланк будущего допроса Гурехина.

– Арестованный Гурехин доставлен, – доложил дежурный по комендатуре.

– Отведите арестованного в лабораторию, – приказал Нихиль.

Предвкушая нечто особенное, драматическое, в духе мрачного Средневековья, он энергично потер ладони, как будто собирался плотно пообедать.

В лаборатории было довольно прохладно от груды размещенного в ней металла. В мертвенном электрическом свете тускло светилось отточенное лезвие, подвешенное внутри стальной рамы. Рычаги и стопорные фиксаторы машины смерти надменно поблескивали, бросая вызов маленькому тщедушному Нихилю. Гурехина бросили навзничь на лежак гильотины, скрутили руки за спиной и зажали его голову в дубовых скрепах, установленных вместо подушек лежака.

– Все свободны, – отпустил охранников Нихиль и, насвистывая, пододвинул к себе протокол допроса.

– Ваше имя, отчество, фамилия? – для проформы спросил он у арестованного.

Но на все вопросы, положенные по протоколу, Гурехин отвечал грубым молчанием, и лишь когда Нихиль спросил его о чемодане, который, судя по донесениям, видели у Гурехина, тот едва заметно повел подбородком.

– Где чемодан, который вы вынесли из взорванного замка? – с коварной лаской спросил Нихиль.

Он был уверен, что из развалин замка Гурехин вынес ценный исторический трофей, золото или драгоценности, переданные ему Элизой. Это и было истинной причиной его энтузиазма в «расследовании», где сам побег играл ему только на руку, давая «юридический» повод для преследования «дезертира». Золотой блеск слепил его, и он был вынужден спешить: в центре очень скоро заинтересуются судьбой уникального специалиста по биоэнергетике и криптологии.

– Укрывательство ценностей и отказ от сдачи клада приравнивается к мародерству и карается по законам военного времени. Виновный подлежит высшей мере наказания! Где драгоценности?

– Там не было ценностей, – разлепив губы, выдавил Гурехин.

– Тогда что? Что?

Гурехин молчал.

– Упорствуете? Ну что ж, я знаю способ сделать вас разговорчивее.

Глядя в глаза Гурехина, Нихиль положил ладонь на спусковой рычаг и затем поднял ее, имитируя поднятие лезвия к тому пределу, откуда оно, сорвавшись с упора, начнет свое стремительное падение.

– Где чемодан? Отвечай, лагерное отребье. Считаю до трех, и твоя петушиная башка летит в корзину! – Нихиль пнул носком сапога плетеный короб для отсеченного черепа.

– Раз-два-три… Получай! – Он дернул за пружинный рычаг, имитируя стук ножа и резко опустив ребро ладони вниз, ударил Гурехина в кадык…

Из-под зажмуренных век пленного брызнули слезы.

– Товарищ капитан, вас к телефону, – на пороге переминался молоденький вестовой из последнего пополнения. Он во все глаза разглядывал гильотину и зажатого в скрепах Гурехина.

– Я же предупреждал, что занят! – раздраженно бросил Нихиль.

– Требуют из 7-ой американской армии, – виновато напомнил солдатик.

– С этого и надо было начинать! Я еще вернусь, – Нихиль пошлепал Гурехина по щеке и вышел в коридор.

Седьмая американская армия генерала Петчица стояла в двух километрах от позиций армии Конева. Звонил далекий родственник Нихиля. Волею судьбы они столкнулись в демаркационной зоне, во время братания союзников. Оська Нил узнал его издалека, догнал и по старой одесской привычке поймал за пуговицу, и Нихиль радостно открылся родственным объятиям.

– Шалом, потц! Помнишь анекдот: встретились два еврея… – зубоскалил Оська, щупая за плечи его тощую спину.