Ордынец
Шрифт:
Смилостивившись, он таскал ее за собой везде и всюду - в особенности на Плотину, которая тянула его, будто магнитом.
Он мог говорить как угодно и о чем угодно; он высмеивал любимые Юлькины фильмы и потешался над ее литературными пристрастиями; она обижалась до слез - но не умела противоречить.
Он жить не мог без "барбарисок"; Юлька постоянно таскала в портфеле серый конфетный кулек.
Он действовал на нее, как наркотик. Войдя утром в класс и не застав там Ордынца, Юлька маялась и беспокоилась. Когда он не приходил к началу урока, она испытывала
Когда он говорил, Юльке хотелось закрыть глаза, потому что детская рожица вопиющим образом не вязалась с его манерой выражаться. Она поводилась прогуливать с ним уроки, и о грозящем "уде" в четверти думала отстраненно, как о бесчинствах режима Претории. Иногда Ордынец был настроен благодушно, и тогда Юлька спрашивала.
– Откуда ты знаешь про Плотину?
– спросила она однажды.
Плотина лежала перед ними, огромная, жутковатая - как челюсть мертвого великана.
Он поднял белые брови:
– Что я знаю про Плотину?
– Ну, двенадцать сел... Десять церквей... Шесть кладбищ...
– Пять кладбищ.
– А откуда ты знаешь?
– Это не вопрос. Вопрос - откуда ты не знаешь.
– А мне никто не говорил.
– А мне сказали.
– Кто?
– Дядя в спортлото.
Юлька обиделась. Ордынец прекрасно понял, что она обиделась - но не пошевелил и пальцем, чтобы загладить обиду. А чего там - никуда не денется. Переживет.
Юлька посопела уныло - и пережила. Над серой водой кружились мелкие, как семечки, серые чайки.
– Значит, могилы так и остались? На дне?
– Их смыло.
– Как смыло? Вместе с покойниками?
– А что тебе до покойников? Там живые люди тоже были...
– Их выселили. А покойников так просто не выселишь, да?
Ей показалось, что Ордынец усмехается. Она никогда не понимала, когда он усмехается ей, а когда - своим мыслям. Да и жуткое это зрелище усмешка желтобрюхого варана.
– Покойников не выселишь, - подтвердил он с непонятным удовлетворением. Юльке показалось, что этот малоприятный факт почему-то доставляет ему удовольствие. Ей стало не по себе, она отвернулась.
– Знаешь, что такое капище?
– спросил Ордынец за ее спиной.
– Идолы?
– предположила Юлька неуверенно.
Далеко за плотиной истошно заорал пароход. Странно заорал, тоскливо, как живое существо.
Ордынец молча поднялся с травы и, будто забыв о Юльке, побрел по направлению к автобусной остановке.
Иногда ей бешено хотелось получить от него знак внимания. Ну, хоть вялую ромашку. Хоть одуванчик с газона, что ли! Или билет в кино - хотя бы и на мультсборник... Зря она, что ли, таскается за ним, как на веревочке?!
Однажды она специально запихнула в портфель четыре тома детской энциклопедии. Старенький портфель из клеенки под крокодила едва не разошелся по швам - крокодиловые бока раздулись,
А на перемене он стоял с девятиклассницей Неведовой. Глупенькая Неведова нависала над щуплым собеседником, и глаза ее казались удивленными и перепуганными одновременно; тихая двоечница, она полностью сформировалась к пятнадцати годам, и ее тесная школьная форма лоснилась в наиболее выпирающих местах. Неведовские одноклассники кружили вокруг, как стадо пираний.
Вечером Юлька поклялась, что больше не заговорит с Ордынцем. Никогда.
Несколько дней она упивалась горечью покинутой Джульетты. Хулиган Саенко выждал момент и нарисовал на обложке Юлькиной "Математики" смачную когтистую фигу.
А после уроков она застала Неведову в умывальнике - глупенькая девятиклассница рыдала.
Она рыдала, размазывая по лицу слезы, горячую воду из умывальника и потеки чего-то красного - не то помады, не то (подумалось испуганной Юльке) крови. Неведова не замечала ничего вокруг, она пребывала в глубокой истерике, и глаза ее в рамке воспаленных век казались белыми и слепыми.
Через полчаса - Юлька задержалась в пионерской комнате и видела все отлично - в умывальню поспешила медсестра.
Кто знает, что случилось в тот день с девятиклассницей Неведовой. Кто знает, что привело ее в столь плачевное состояние - однако Юльке сделалось почему-то тоскливо и не по себе.
На другой день Ордынец подошел к ней с обычной покровительственной улыбкой; Юлька не смела противиться и вслед за ним слиняла с труда. Это было тем более глупо, что к труду-то Юлька готовилась, у нее был реферат по домоводству, форменные передник с косынкой - и заданные на дом недошитые трусики.
Спустя пару дней в класс ворвался возбужденный Саенко - по его словам, пацаны из девятого "Б" класса заловили Ордынца в мужском туалете и в настоящий момент делают ему "темную". Все посмотрели на Юльку - она с безучастным видом перерисовывала в тетрадь по зоологии выпотрошенного дождевого червя. Картинка получалась вполне натуралистичная; карандаш в руке дрожал.
Спеша насладиться небывалым зрелищем, орда пятиклассников ринулась вслед за ликующим Саенко, и Юлька осталась одна в опустевшем классе.
Стиснув зубы, она дорисовывала червяку пищевод, когда распахнутая дверь закрылась и шум перемены отдалился. Ордынец стоял у входа и казался веселее, чем обычно - сытый желтобрюхий варан. Юлька разинула рот.
Как ни в чем ни бывало, Ордынец прошествовал к своей парте и бросил в Юльку тетрадью:
– Нарисуй мне тоже червяка... У тебя, блин, хорошо получается.
Девятнадцатого мая, в день рождения пионерской организации, шефы устроили прогулку на катере. Юлька стояла на корме, подставив ветру незаплетенные волосы, и воображала себя дочерью капитана Гранта. Ордынец сидел к ней спиной, сосал "барбариску" и тупо глядел в жиденький пенный хвост, тянущийся за речной калошей.