Орел в небе
Шрифт:
Левая рука мешала, он ее не чувствовал, не мог ею пользоваться. Ремни так прочно держали его в кресле, что ему пришлось остановиться, чтобы ослабить их.
Потом он начал снова. Проделал в перплексе отверстие размером с кулак и пытался расширить его, а в это время где-то в фюзеляже разорванный трубопровод выпустил в воздух струю горючего. Тяжелые брызги, как из садового оросителя, упали на фонарь кабины, потекли по бокам и через отверстие, прорубленное Дэвидом, залили его. Он чувствовал его на лице, ледяной холод коснулся щек и глаз, пропитал плечи и переднюю
– Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один...
Он молился вслух, продолжая крушить податливый перплекс и ощущая на лице мягкий дождь смерти. Он изо всех сил напрягал руки, отдирал полосы прозрачного материала, пропарывая перчатки и оставляя на краях кровавые следы.
– Восславится Его славное имя, Чье царствие славы во веки веков...
Теперь отверстие было достаточно велико. Дэвид приподнялся в кресле и обнаружил, что его держат линии радиосвязи и подачи кислорода, присоединенные к шлему. Искалеченной левой рукой Дэвид не мог до них дотянуться. Он взглянул на нее и увидел, что рукав весь в крови. Боли не было, но рука торчала под неестественным углом.
– Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем... – прошептал он и правой рукой оторвал подбородочный ремень и швырнул шлем на пол кабины. Горючее впиталось в его мягкие темные волосы, побежало по шее за ушами, и он подумал о пламени ада.
Он с огромным трудом выбрался через отверстие в перплексе, и теперь даже молитва не сдерживала приступ темных войск ужаса, наступавших на его душу.
– В гневе Господь сожжет все...
Он с трудом прополз по скользкому металлу остатка крыла и упал на землю. Упал ничком и несколько мгновений лежал неподвижно, обессилев от страха и напряжения.
– ...помни, все во власти Господа...
Он лежал, прижавшись лицом к пыльной земле, но услышал голоса, приподнял голову и увидел, что по полю к нему бегут женщины из сада. Резкая гортанная речь. Иврит. Он дома.
Придерживаясь за разбитый корпус "миража", он встал, сломанная рука повисла. Дэвид хотел крикнуть:
– Уходите! Берегитесь! – Но из его горла вырвался только резкий хрип, а женщины все бежали к нему. Их платья и передники казались яркими пятнами на фоне сухой коричневой земли.
Он оттолкнулся от самолета и шатаясь двинулся навстречу бегущим.
– Уходите! – хрипел он в отчаянии, сжатие комбинезона мешало ему двигаться, испаряющееся горючее в волосах и на лице холодило.
В разбитом корпусе "миража" лужица горючего нагрелась от раскаленной оболочки компрессора. Горючее обладает высокой летучестью, и одной искорки от умирающего электронного оборудования хватит.
С глухим ревом "мираж" окутали алое пламя и черный дым; ветер рвал огонь на большие полотнища и вымпелы, и Дэвид оказался в ревущей печи, там, где, казалось, горел сам воздух.
Он задержал дыхание – иначе пламя сожгло бы ему легкие. Плотно зажмурился и продолжал бежать
Он бежал, пылая, как факел. Волосы сгорели мгновенно, и пламя перекинулось на кожу. Сгорели уши и большая часть носа, кожа отслаивалась охваченными огнем полосами, а потом пламя вгрызлось в плоть, уничтожив губы, обнажив зубы и часть челюсти. Сожгло веки и сожрало щеки.
Дэвид не останавливаясь бежал сквозь горящий воздух и дым. Он не верил, что возможна такая боль. Она превосходила всякое воображение, заглушала все чувства, лишала рассудка, но он каким-то образом понимал, что не должен кричать. Боль была чернотой и ярким пламенем перед его плотно закрытыми глазами, она ревела в ушах, как все ветры мира, а на теле Дэвид ощущал бичи и крючья самого ада. Но он знал, что нельзя впустить этот ужасный огонь в себя, и потому бежал молча.
Женщины из сада остановились перед преградой из пламени и черного дыма; это пламя объяло и корпус машины, и бегущего пилота.
Перед ними поднималась сплошная стена огня. Ее опаляющее дыхание заставило их в ужасе отступить. Они стояли сбившись в кучку, тяжело дыша, ошеломленные, не верящие своим глазам.
Вдруг порыв ветра разорвал тяжелые завитки дыма, и оттуда, спотыкаясь, выбежало ужасное существо, живой факел.
Оно слепо двигалось в дыму: одна рука безвольно свисала, ноги спотыкались на мягкой земле. Женщины в ужасе смотрели на то, что молча приближалось к ним.
И тут одна из девушек – сильная, загорелая, с копной темных волос – сочувственно вскрикнула и бросилась ему навстречу.
На бегу она сорвала тяжелую, просторную шерстяную юбку, обнажив стройные ноги. Добежав до Дэвида, она набросила юбку ему на голову, гася пламя, поедавшее его плоть. Остальные женщины последовали ее примеру, закутав его в свою одежду и уложив на землю.
И только тут Дэвид закричал, закричал безгубым ртом сквозь обнажившиеся зубы. Никто из них никогда не забудет этот крик. Глаза Дэвида оставались открыты, хотя ресницы, брови и большая часть век обгорела. Синие глаза на блестящей маске влажного сгоревшего мяса. Тут мелкие кровеносные сосуды, запечатанные огнем, начали лопаться, испуская фонтанчики крови. Дэвид кричал, кровь и лимфа лились сквозь остатки ноздрей, тело его дергалось, сотрясаемое спазмами невероятной боли.
Женщинам пришлось удерживать его, чтобы он не содрал пальцами остатки лица.
Он все еще кричал, когда врач из кибуца скальпелем разрезал рукав его комбинезона и прижал иглу с морфием к дергающимся, пляшущим мышцам руки.
Бриг видел, как с экрана радара исчезло последнее изображение, и услышал формальный доклад младшего офицера: "Контакта нет". В командном бункере повисло тяжелое молчание.
Все смотрели на него. А он стоял, склонившись над схемами, сжав большие костлявые кулаки. Лицо было лишено выражения, но глаза ужасны.