Орел в небе
Шрифт:
В ее кармане по-прежнему лежало письмо и, казалось, жгло его. Он расстегнул карман и достал конверт. Дебра счастливо щебетала рядом, протягивая руки к огню, а Дэвид медленно поворачивал письмо в руках.
Потом неожиданно, словно это был живой скорпион, бросил его в огонь и смотрел, как конверт чернеет и свертывается, превращаясь в пепел.
Но отделаться от письма оказалось не так-то легко, и когда ночью Дэвид лежал без сна, чудесно сохранившиеся строки всплывали перед глазами. Он не забыл ни слова. И теперь не знал покоя; и хотя глаза его были закрыты, а голова гудела от усталости, уснуть
В последующие несколько дней он был молчалив и раздражителен. Хотя он и пытался сдерживаться, Дебра чувствовала это и встревожилась не на шутку, считая, что он сердится на нее. Она полностью сосредоточилась на попытках найти причину беспокойства Дэвида и устранить ее.
И эта ее заботливость заставляла Дэвида еще острее ощущать свою вину.
Однажды вечером, близкие к отчаянию, они поехали к Жемчужным бусам и, оставив "лендровер", рука об руку пошли к краю воды. Нашли бревно, скрытое в тростниках, и сели. Некоторое время оба молчали.
Большое красное солнце садилось за рощу, среди деревьев сгущались сумерки, в тени показались робкие антилопы ньяла.
Дэвид подтолкнул Дебру, и она повернула голову, прислушиваясь, и придвинулась поближе к нему, а он прошептал:
– Сегодня они нервничают, двигаются словно на пружинах, я отсюда вижу, как дрожат их мышцы. Старые самцы как будто на грани нервного срыва, они прислушиваются так внимательно, что уши у них вытянулись вдвое длиннее обычного. Должно быть, в тростниках прячется леопард... – Он смолк, а потом негромко воскликнул: – А, вот в чем дело!
– Что это, Дэвид? – Дебра настойчиво тянула его за руку, подстегиваемая любопытством.
– Теленок! – В голосе Дэвида звучала радость. – Одна из самок родила. О Боже, Дебра! Ноги у него еще подгибаются, и он светлый... кремово-бежевый... – Он описал теленка, который неуверенно вышел вслед за матерью на открытое пространство.
Дебра слушала его внимательно: акт рождения и материнство что-то задевали в глубине ее души. Возможно, она вспоминала собственного погибшего ребенка. Она сильнее сжала руку мужа, слепые глаза, казалось, сверкали в темноте – и вдруг заговорила. Голос ее звучал негромко, но болезненно ясно, полный тоски и печали, которые она всегда скрывала:
– Я хотела бы увидеть это, – сказала она. – О Боже! Боже! Позволь мне увидеть! Пожалуйста, позволь мне увидеть! – И неожиданно заплакала, сотрясаясь от рыданий.
За прудом ньяла вздрогнули и исчезли среди деревьев. Дэвид прижал голову Дебры к своей груди и почувствовал, как рубашка намокает от ее слез. Ледяные ветры отчаяния врывались в его душу.
В тот же вечер у газовой лампы он переписал письмо. Дебра в той же комнате вязала свитер, обещанный ему на зиму, и думала, что он занят отчетами об экономическом состоянии поместья. Дэвид обнаружил, что помнит каждое слово своего письма, и ему потребовалось всего несколько минут, чтобы написать и запечатать его.
– Ты завтра работаешь над книгой? – небрежно спросил он и, когда Дебра подтвердила, продолжил: – Мне нужно на пару часов слетать в Нелспрейт.
Дэвид летел высоко, словно отрекаясь от земли. Он не мог поверить в то, что собирался сделать. Что способен на такую жертву. Можно ли любить так сильно, чтобы уничтожить
Дебра больше других людей нуждается в зрении: без него ее писательский талант ущербен. Если она не видит мир, она не может его описать. Судьба наделила ее писательским даром, а потом половину его отняла. Он понимал ее плач: "О Боже! Боже! Дай мне увидеть! Пожалуйста, дай мне увидеть!". Он и сам желал того же ради нее. Рядом с этой необходимостью его собственные нужды казались жалкими и незначительными, и он молча молился: "Боже, дай ей видеть вновь".
Он посадил "навахо" в аэропорту, взял такси и поехал прямо на почту. Водитель ждал, пока Дэвид наклеивал марки и бросал письмо в ящик.
– Куда теперь? – спросил шофер, когда Дэвид вышел с почты, и Дэвид уже хотел сказать: "В аэропорт", но тут ему пришла в голову новая мысль.
– В винный магазин, – попросил он.
Там Дэвид купил ящик шампанского "Вдова Клико".
С легкой душой летел он домой. Колесо повернулось, колокольчик звякнул – теперь он ничего не мог изменить. Он избавился от сомнений, от вины – что бы ни случилось, он был готов встретить это.
Дебра почти сразу ощутила перемену и с облегчением рассмеялась, обнимая его за шею.
– Но что произошло? – спрашивала она. – Несколько недель ты был сам не свой. Я так волновалась, что чуть не заболела – а потом ты улетаешь на несколько часов и возвращаешься, гудя, как динамо. В чем дело, Морган?
– Я понял, как сильно тебя люблю, – отозвался он, отвечая объятием на объятие.
– Очень?
– Очень!
– Вот молодец! – Она зааплодировала.
"Вдова Клико", как всегда, пришлась кстати. В пачке корреспонденции, которую Дэвид привез из Нелспрейта, было письмо от Бобби Дугана. Он пришел в восторг от первых глав романа, которые посылала ему авиапочтой Дебра, и не только он, но и издатели; Бобби умудрился в качестве аванса получить сто тысяч долларов.
– Ты богата! – рассмеялся Дэвид, поднимая голову от письма.
– Только поэтому ты на мне и женился, – согласилась Дебра. – За денежками охотился! – Она возбужденно смеялась, и Дэвид был горд и счастлив за нее.
– Им понравилось, Дэвид. – Дебра стала серьезной. – Правда понравилось. Я так беспокоилась. – Деньги не имели значения, разве только как мерило ценности книги. Большие деньги – самая искренняя похвала.
– Дураки они были бы, если бы им не понравилось, – заметил Дэвид. – Кстати, я привез – случайно – ящик французского шампанского. Пожалуй, поставлю на лед бутылочку, а то и десять.
– Морган, ты такой предусмотрительный, – сказала Дебра. – Теперь я понимаю, за что люблю тебя.
Следующие несколько недель были хороши как никогда. Грозовые тучи на горизонте обострили ощущения Дэвида, пора изобилия делала возможные годы засухи и неурожая еще более страшными. Он пытался растянуть это время. Прошло целых пять недель, прежде чем он снова полетел в Нелспрейт, и то только потому, что Дебра хотела получить новости от издателей и агента. Кроме того, нужно было забрать ее рукопись у машинистки.