Орфей
Шрифт:
а там ты уж сам смотри там я не могу ничего тебе посоветовать неизвестно куда ты попадешь в какой из Миров и вообще в Мир ли
Атласный тоже куда-то подевался. А ведь вился поблизости только что. Много народу, сезон в курортном местечке. Тепло, но одеты все по-разному, есть и в пальто. Стойка, прямо на улицу выходящая. Коньяк? Отлично. Идет смутно знакомый, охапку бутылочек несет. Опять эти смутно знакомые. А я уж думал, что на противоположном берегу их всех оставил. Ведь и побольше их здесь, чем в лагере у подножия Тэнар-горы было. Почти каждый второй. И по-прежнему узнать
От коньяка ли (хороший коньяк, в моем Мире я и лучше пробовал, но этот — вполне), от волнения минуты приближающейся, сохнет во рту. Губ не разлепить. А кафе летнего, со столиками белыми, уж нет. Дальше меня толпа пронесла. Улица, брусчаткой мощенная, пешеходная. Заканчивается дверями распахнутыми. Все туда, все к ним. Возбуждение веселое, как карнавала ожидание. Разговоры, надо понимать, к тому же и относятся. Только крутит меня в толпе, связного уловить не могу.
— …подвиг…
— …Рыцарь Прямого Огня и Магистры…
— …девять подвигов — девять Рыцарей…
— …сегодня. Еще не знает, но… -.. Рыцарь Прямого Огня…
Эти слова у всех на устах. Атласный рядом. Куда бы ни отлучался, теперь не отходит. Напомнило мне это что-то неприятное, жуткое даже, но отлетело сию же секунду. Тут неприятного быть не может. Не может? Вот как? Ас чем ты сюда пришел? Если ты собираешься просить, то — кого?
— Все будет нормально, — шепчет Атласный. — Не волнуйся и будь таким, каким хочешь быть.
Двери в позолоте и монограммах ведут прямо в невероятно огромную залу, в которой, кажется, и стен нет, и свода. Зал просторнее неба — может быть такое? Не вся толпа с улицы внутрь втекает. Но мне — туда, это я вдруг точно понимаю.
Есть в зале стены. Бледным шелком обтянутые, золотой паутинкой поверх проброшенные. И свод имеется, и ниже даже, чем с улицы казалось. Я освоился уже отчасти и замечаю, что тут, в зале, на меня поглядывают. Не то чтобы откровенно глазеют, а потихоньку. И посмеиваются, потихоньку тоже. Спасибо, пальцами не показывают. Глубокое детство, несуразную подростковую угловатость, безвозвратно канувшую, вытащили из меня. Опять я стою под насмешливыми взглядами и не знаю, куда руки девать, и провалиться сквозь пол хочется. Только и разницы, что взгляды не выдуманные, как в юности, а самые что ни на есть настоящие. Милое, забавное, капризное, надоедливое дитя, проникшее на вечеринку больших. Еще закуксится, разразится нытьем и плачами. Игрушку тебе — на, и иди в детскую. Иди спать. М-Пе, уложите его!
Есть стены в зале, а на стенах лампионы. Жирандоли со многими рожками. А посреди над паркетом блистающим люстра необъятная. Но не буду я на люстру покушаться. Рядом из переплетения золотых листьев виноградных несуразная лампа торчит. Грушей серебристой. И негорящей…
Вся злость моя в эту лампу ахнуло. И брызнули осколки вниз, на публику, а публика, что рядам, от них в стороны брызнула… И весь зал громовым хохотом обрушился.
— Не обижайтесь на него — Высокая ослепительная дама в платье переливающемся протягивает бокал. — Это была его не самая удачная шутка.
Атласного уже нет. Вообще нет. Ослепительная дама что-то уж очень подозрительно на том месте стоит, где он только что. И вообще, по-моему, не дама она никакая.
— Эта лампа… Не вы первый, кто о нее спотыкается.
Не знаю, что она хочет этим сказать. Лампа снова на месте, между прочим, но мне уже безразлично.
— Безобидное испытание. Таковы уж правила. Правила и правила. И хорошо очень. И что дама вовсе не дама, и то пускай. Здесь каждый таков, каким хочет казаться.
Движение всеобщее. На меня насмотрелись, стало быть. Течет публика во вторую залу, мне видимую краешком. Темнее там, стол огромный каменный, поблескивающий тысячами отражений свечей в полировке зеркальной. Кресла со спинками немыслимой высоты вокруг стола.
— …подвиг
— …заслужил быть принятым…
— Где он сейчас? До сих пор в том своем Мире? Мне бы надоело.
— Должен завершить…
— Я понимаю — сохранить целый гросс Миров. Это — подвиг, это — да!
— …новый — это всегда неожиданно…
— …говорят, тоже оттуда, из сохраненного. Чуть ли не…
— Лола, не наезжайте, Миры — не пуговицы, кто же их так считает!
— Все равно. Подвиг не в том, чтобы удержать. Найти того, кто занимает ключевое место в равновесии…
— …о том же…
— …не знает? Ну, пусть будет приятной неожиданностью.
— …сообщили. Рикки не удержался…
— …а вот он тогда зачем здесь?
Оглядываюсь я вокруг, озираюсь, прямо сказать, затравленно. Не нравится мне внимание их. Уж шли бы себе, а я как-нибудь. Веселая шаловливая девушка лет шестнадцати, хохоча и скалясь, проходит мимо.
— Можешь поцеловать мне руку. Ты! Ну же, целуй! — Изящно согнув, к самому лицу кисть протягивает.
Та же рука. В морщинах, пергаменте кожи, пятнышках старческих. С пятиугольником перстень. Белесый огонек мелькает на мгновение.
— Лола, не пугай ребенка.
Хохочущая девица удаляется со своими спутниками, унося румянец тугих гладких щечек. Я тоже пойду. Я вижу и уверен теперь, что там, в креслах, — Магистры. Мне — к ним.