Орфики
Шрифт:
– Папа, что здесь происходит?
– А! Дочка… – очнулся генерал. – Соскучился по тебе… Забыла меня, – спохватился и воткнул окурок в ком сырой земли.
– Папа, что здесь? – слабо спросила Вера.
– Занимаю оборону. Окапываюсь, понимаешь?..
– От кого? Папа, папа! Что ты? Что ты?! Тебе нельзя и двух килограмм поднять… Ты… могилу себе роешь!..
– Мне помогают, дочка. Ординарцев привлек. Мы еще и дзот соорудим. Помощники мои за брусом с песком поехали. А ты как думала? Голыми руками меня не возьмешь.
– Какой дзот? Ты что говоришь… Папочка, милый, родной, любимый, зачем?!. – Вера кинулась на колени, припала к отцу, прижалась к его небритой
– Отставить слезы… – пробормотал генерал дрогнувшими губами, и глаза его наполнились блеском; боясь испачкать дочери куртку, он неловко прижал ее локтем.
Я отвернулся и шагнул в сторону, глядя в небо между березами, на листья, слетавшие, кружась, к черному зеркалу пруда.
В тот же вечер я поехал к Калине просить денег взаймы. Он жил на Открытом шоссе, дверь открыла мне его жена и хмуро объяснила, что он гуляет с собакой вокруг холма, стоявшего посреди бульвара Рокоссовского. Английский сеттер тащил его по асфальтовой дорожке, и то и дело мне приходилось прибавлять ходу, чтобы поспеть за перешедшим вдруг на трусцу шефом (так мы с Павлом к нему обращались). Я думал, он меня обругает, а он, казалось, обрадовался, что я к нему пришел за помощью, будто это могло ему самому принести некий доход (мне хватило соображения за это время прийти к выводу, что такой тип людей ничего, кроме денег, не интересует; но деньги – их подлинная страсть, страсть выдающаяся, заставляющая их уважать).
– Не дам. Нету столько, – Калина пытливо всмотрелся мне в глаза, словно желая понять, чего стоит мое желание обрести эту баснословную сумму. – И если б даже было, то не дал бы: я жадный.
– Ясно, – закручинился я.
– Но я помогу тебе. К нужному человеку отведу. К Барину. Слыхал? Он даст тебе работу. Барину нужны такие, как ты: сообразительные и у которых фитиль в одном месте.
– Когда отведете? – спросил я.
– Приходи к семи в «Балалайку».
– Это где?
– Ну ты что, корешок, где «Балалайка», не знаешь? Ресторан дома Союза композиторов на Неждановой. Учи матчасть, чайник.
– Выучу, не беспокойтесь.
В семь вечера я свернул с улицы Горького в подворотню и скоро сидел в душном, затянутом бархатом ресторанном зале, стремительно пьянея после двух рюмок и яйца с красной икрой. Напротив меня за столиком восседал Барин – назвавшийся Романом Николаевичем, справа грузно восседал его молчаливый спутник – широкоплечий мужик со стрижкой «бобрик», с планкой рыжих усов. Усаживаясь, он небрежно сбросил на спинку стула кожаный плащ.
Калина в их присутствии помалкивал, то и дело с ненавистью зыркая на меня. Высокий, осанистый Роман Николаевич, лет шестидесяти, с величавой лобной залысиной и длинными тонкими пальцами, – в ответ на мое приветствие лишь с улыбкой склонил голову. Калина молчал, сумрачный громила уставился в тарелку. Роман Николаевич, казалось, был обрадован мне, принимал за своего, и я мучительно соображал, кого мне напоминает этот пришелец – а именно таковым он и казался, совершенно не советским, цивилизованным, иностранным, невиданным… Я радовался, что могу говорить на равных с такой – высокого полета – личностью, в присутствии людей, которые ни во что меня не ставят.
Я снисходительно поглядывал по сторонам, обращаясь и к ним в том числе, и все-таки никак не находя понимания – ни Калина, ни громила не кивали мне и отводили глаза, но всё равно мне чудилось, что после они непременно отдадут мне должное. Я быстро опьянел, скорее от сытной закуски и волнения, чем от водки, и потому не смог
Мне даже показалось, что Роман Николаевич говорит с акцентом, настолько чиста была его дикция, с необыкновенной артикуляцией; его тонкий и широкий рот с ровным набором жемчужных мелких зубов имел странную притягательность, ибо стоматологическая культура в моем отечестве не способна была произвести такого качества челюстной продукт. Роман Николаевич почти не ел и, совсем отодвинув тарелку с солеными рыжиками, которыми закусил две рюмки цветных водок, кинул на нее салфетку и оперся двумя руками на трость с костяным набалдашником в виде головы ржущего коня.
– Так, значит, вы обучаетесь биологической физике и мечтаете о карьере ученого, – резюмировал Роман Николаевич. – Очень любопытно! А позвольте вас спросить, есть ли у вас уже сейчас научная мечта? Некая греза… Знаете ли, у каждого целеустремленного человека должна быть несбыточная мечта, звезда которой влекла бы его к свершениям… Одним словом, знаете ли вы уже сейчас, что именно вам хотелось бы добыть для человечества?
И так уже возбужденный интересом к своей персоне, я задохнулся от возможности себя выразить. Я замычал…
– Да, такая мечта у меня есть. Как бы это проще изложить. Я… Я хотел бы понять, где зерно человеческого. Нет, не так. Мне интересно узнать, как был сотворен человек, в какой момент человек древний из животного превратился в хомо сапиенса…
– Интересно, – вздохнул Роман Николаевич. – И вы полагаете, что наука способна с этим разобраться?
– Не сомневаюсь, – откинулся я на спинку стула. – Звучит фантастично, но я всерьез собираюсь… и даже работаю уже над тем, чтобы узнать, каким образом нейроны мозга… как их, нейронов, связи формируют личность.
Калина прокашлялся и ткнул меня под ребра:
– Ты думай, с кем про что говоришь, – злым шепотом дохнул он мне в ухо.
– А вас, Калина, мама не учила не встревать в чужой разговор? Или вам невтерпеж, когда ничего не понятно?.. – обозлился я.
Но Роман Николаевич с мягкой улыбкой остановил меня:
– Душа моя, не всем дано от рождения столько, сколько дано вам. Разве это не повод к смирению?
Громила при этих словах ухмыльнулся и, вперившись в меня, энергично опрокинул в рот рюмку и прикусил губами мокрые усы.
– Итак, вас интересует происхождение человечества, – уточнил Роман Николаевич. – Похвальное стремление. А не приходила ли вам попутно мысль о необъяснимости происхождения души? Собираетесь ли вы душу разъяснить, так сказать, нащупать, в какой области она соединяется с телом?
– Не вижу разницы между душой и психикой, – строго заявил я и, запальчиво придвинув к себе тарелку с рыжиками, подцепил один вилкой. – В нынешнее время происхождение психики вполне объясняется естественным отбором. И красота, и любовь, и доброта – всё это следствия отбора, все они – продукты страстного стремления к жизни.