Ориноко

Фидлер Аркадий

Манаури, указав рукой на противоположный берег, спокойно произнес:

— Там деревня.

Далеко впереди у самой воды темнело что-то похожее на хижины, но рассмотреть яснее с такого расстояния было трудно даже при свете луны.

Через несколько минут быстрой ходьбы мы преодолели половину пути до деревни и уже стали различать отдельные хижины, разбросанные по берегу небольшой речушки. Но до сих пор нигде ни малейшего признака жизни. Тишина показалась мне до такой степени неестественной, что я дал знак остановиться.

— Людей здесь нет! —

заявил я. — Тут что-то неладно. Надо соблюдать осторожность. Подкрадываться тихо!

Теперь я сожалел, что мы взяли с собой мало огнестрельного оружия и совсем не прихватили луков, но было поздно — делу уже не поможешь. Прежде всего надлежало выяснить тайну безмолвной деревни.

Ко мне подошел Вагура и сдавленным от волнения шепотом спросил:

— Ты думаешь, здесь случилось какое-то несчастье?

— Не знаю. Во всяком случае, что-то здесь не в порядке, это ясно. Жителей нет.

— Может быть, всех увели испанцы?

— Узнаем, когда доберемся до хижин.

Еще на шхуне меня предупредили, что здесь множество ядовитых змей, заставив надеть добытые у испанцев башмаки, от ходьбы в которых я давно отвык и теперь испытывал от них немало неудобств. Змеи змеями, но сейчас следовало подкрадываться, соблюдая полнейшую тишину, и я не без удовольствия поспешил сбросить проклятую обувь и наконец вздохнул с облегчением. Сколь приятно холодила земля босые ноги! Вагура спрятал башмаки в дупло дерева, росшего на берегу озера.

Дальше мы двигались, прячась под сенью кустарника, и наконец добрались до первой хижины. Стены ее были сплетены из тростника, крыша покрыта листьями кокосовых пальм.

Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что хижина давно покинута и полуразвалилась: тростниковые стены местами прогнили, сквозь дыру в крыше заглядывала луна.

— Проверь, что там внутри! — поручил Манаури Арнаку.

Укрывшись в чаще кустарника, мы ждали возвращения юноши.

— Ты не помнишь, кто жил в этой хижине? — спросил я у вождя.

— Помню. Мабукули, мой друг.

— Когда испанцы напали на вас, он не попал в плен?

— Нет. Во время нападения его здесь не было, как и многих других.

— Значит, после нападения он мог возвратиться и продолжать здесь жить?

— Мог.

Арнак вернулся и сообщил, что ничего подозрительного в хижине не обнаружил; некоторые мелкие предметы обихода, например сосуды из тыкв для воды, валялись еще на земле, а сама хижина производила впечатление оставленной хозяевами добровольно.

— Никаких следов борьбы или насилия ты не заметил? — допытывался вождь.

— Нет.

Вокруг нас царила мертвая тишина; все указывало на то, что деревня пуста. Пораженных этим индейцев охватило глубокое уныние, передавшееся, естественно, и мне. Зловещая тайна окутывала вымершее индейское селение. Когда всей группой мы приблизились к покинутой хижине, я посоветовал спутникам без крайней нужды в нее не входить: изгнать жителей из их обиталищ могла какая-нибудь заразная болезнь.

Продвигаясь дальше, мы миновали пепелище другой хижины.

Но тут один из индейцев припомнил, что она сгорела еще во время нападения испанцев, захвативших его в рабство. Следовательно, пожар уничтожил ее давно, тогда как жители оставили селение значительно позже — год или два тому назад, — о чем свидетельствовали многие приметы, обнаруженные нами возле других хижин.

Эта невыразимо тягостная картина покинутых и заброшенных жилищ сопровождала нас на всем пути к противоположному концу деревни. Хижины и шалаши стояли не друг подле друга, а были разбросаны на довольно значительном расстоянии. Наконец путь нам преградила широкая, но мелководная река, впадавшая в лагуну. На берегу ее мы присели на землю под сенью развесистого дерева и стали совещаться.

— Одно ясно, — проговорил я полушепотом, — ни нападения, ни кровопролития здесь не было.

Все с этим согласились.

— Нигде никаких следов борьбы, хотя бы сломанное копье или стрела — ничего, — добавил Манаури.

— Куда же они могли уйти? — задумчиво проговорил Арнак.

— Думаю, куда-то в глубь материка, подальше от побережья, — высказал я предположение. — У моря им, видимо, постоянно угрожали белые пираты.

Мысль эта пришлась всем по душе, и за нее ухватились; она оставляла надежду, что на деревню не свалилась какая-то ужасная катастрофа или повальный мор.

— Наверно, они ушли от моря не очень далеко, — предположил Манаури, — и завтра мы легко их найдем.

— А где находятся остальные четыре деревни? — спросил я.

— На этой же реке, но выше по течению.

— Далеко отсюда?

— Недалеко. Ближайшая деревня — два раза по десять выстрелов из лука.

— Двадцать выстрелов из лука, — подсчитал я, — это значит примерно полчаса ходьбы. Совсем близко!

— Близко.

Вождь, заметив мое оживление, тотчас же понял его причину.

— Я знаю, о чем ты думаешь! — проговорил он. — Надо посмотреть, что делается там.

— Конечно! Возможно, ваши именно в тех деревнях!

Мы взглянули на небо. До полуночи было еще далеко. На рассвете мы должны вернуться на шхуну, но до того следовало по возможности выяснить положение дел в остальных аравакских селениях. Манаури не мешкая выделил четырех индейцев, хорошо знавших местность, и направил их вверх по реке, велев не жалеть ног. Мы остались ожидать их возвращения здесь, у реки.

На берегу почва была сырой, болотистой, поросшей густой растительностью. Воздух насыщен был нестерпимым, просто одуряющим зловонием прелых листьев и гниющих корней. Полоса прибрежной растительности была сравнительно неширокой, всего каких-нибудь тридцать или сорок шагов в глубину, но из ее чащи доносились невероятные душераздирающие звуки! Там что-то щелкало, верещало, квакало, стонало и вопило, но более всего вселяло ужас, заставляя стыть в жилах кровь, свирепое шипение. Казалось, разверзлись врата ада и страшные чудища, вырвавшись на свободу, предавались теперь дикому разгулу на этом крошечном клочке джунглей.