Орленев
Шрифт:
(как всегда в игре Орленева) знамепует начало трагедии.
Пытка Рожнова на том не кончилась. Вбегает Оленька, и за¬
вязывается диалог с ней. Он ждет упреков, бурных объяснений,
скандала; она же вяло, для приличия обругав его, проявляет не¬
ожиданную снисходительность. Оленька готова его простить, если
он примет ее условия. Голос у нее сладкий, интонации жесткие,
прислушайтесь, и вы услышите в них металл. Откуда у этой дев¬
чонки такая деловая
ной из лучших в репертуаре Назимовой той ранней поры. Краси¬
вая молодая женщина с осанкой царицы Савской на глазах
публики превращалась в вульгарную мещаночку, за обольститель¬
ностью которой скрывался низменный расчет. Никаких авантюр¬
ных задач Оленька перед собой не ставит: она хочет только
одного — вернуться к status quo, как сказал бы се просвещенный
покровитель с университетским образованием, то есть к существо¬
вавшему положению, к тому, что она утратила, пусть и с неиз¬
бежными в этом аварийном случае потерями. Для такого компро¬
мисса требуется очень немногое — Рожнов должен кинуться
в ноги их благодетелю и просить прощения. Интересна реакция
Орленева на эти слова Оленьки: его несчастливый герой на какое-
то мгновение столбенеет, замирает, теряет способность к движе¬
нию. Потом он встрепенется, но нервы так напряжены, что ему
не хватает голоса. Он задыхается от обиды, от вероломства
Оленьки, но не кричит па нее, а как бы пытается рассеять на¬
важдение.
Пусть она скажет, чтобы он пошел землю копать на железной
дороге,— он пойдет! Пусть она скажет, чтобы он поехал в Сибирь
добывать руду,— он поедет! Нет ничего такого, перед чем он ос¬
тановился бы, чтобы удержать ее любовь, но унижаться и уча¬
ствовать в торге он не согласен. Да и благоденствие под высокой
опекой, к которому она хочет вернуться, ему не мило. И в этом
монологе с надрывными нотами Орлеиев не давал себе воли: это
была скорей мольба, чем исступление. И только когда Оленька,
потеряв стыд, говорила ему, что он никогда ее не любил, а так,
притворялся, потрясенный этой низостью Рожнов называл ее по¬
ведение подлым, но раздражительности или истерии не было
в его голосе и в ту минуту. В таком состоянии тихого ожесточе¬
ния и скрытого, прорывающегося в коротких нервных вспышках
* В записной книжке Орленева за 1912 год выписан этот монолог Рож¬
нова в более поздней редакции пьесы с поправками актера. В нем не упо¬
минается Марьюшка, и последние слова этого монолога звучат так: «.. .а
понимание чувств у меня господом богом пе отнято». И говорит он эти
слова
отчаяния заканчивался четвертый акт. Оленька, уже не думая
о приличиях, говорила Рожнову, что дом записан на ее имя и она
легко нашла бы выход, не будь его рядом, растворись он где-ни¬
будь в пространстве. Он отвечал ей с непривычной для него твер¬
достью, повторяя несколько раз одну и ту же фразу: «Будешь
одна, ладно!», и быстрыми шагами уходил из комнаты.
На этом можно было бы поставить точку. Но дотошный и мно¬
горечивый Крылов написал еще пятый акт, содержание которого
легко изложить в нескольких словах: доведенный до крайности
Рожнов пытается утопиться, в последнюю минуту его спасают, но
от потрясения и простуды он заболевает скоротечной чахоткой.
Уже умирая, «злейший романтик», как его называют чиновники
в казенной палате, смирив проснувшуюся в нем гордость, просит
прощения у его превосходительства, думая таким образом облег¬
чить участь Оленьки, которую нс перестает любить до самого
конца. Двадцать страниц печатного текста последнего акта «Горя-
злосчастья» — это сплошная мелодрама на рыдающих нотах. Зри¬
тели поинтеллигентней, когда Рожнова играли другие актеры,
с раздражением смотрели этот акт ввиду явной его иехудоже-
ственности и такого нагнетания и вымогания чувств. Зрители по¬
проще, случалось, плакали, не скрывая слез. Орленев, хотя он не
был врагом мелодрамы, относился к ней с известным предубежде¬
нием, как к низшему виду искусства. Пятый акт «Горя-злосча¬
стья» он сократил до возможного минимума, сосредоточившись на
одной сцене умирания Рожнова.
За эту сцену и ее реализм, который в критике называли кли¬
ническим, его ругали газеты, и ругали справедливо. Позже ему
досталось и от мемуаристов, не без горечи вспоминавших эту ма-
каберную эксцентрику. Любопытно, что своих партнерш в роли
Марьюшки — уже упоминавшихся в нашей книге актрис Велиза-
рий и Жвирблис — он заблаговременно на репетициях предупре¬
дил: пусть они не пугаются, когда в финале пьесы сдернут пла¬
ток с Рожнова в момент агонии и увидят его лицо, искаженное
гримасой смерти. И все-таки они пугались, до того Орленев был
страшен и не похож на себя. «Мне эта деталь решительно не по¬
нравилась»,— писала М. И. Велизарий,— здесь было «уже не под¬
линное искусство, а белый слон, как называл мой любимый актер
Д. М. Карамазов всякий чрезмерно эффектный трюк.. . Нужно