Осада
Шрифт:
– Вы думаете, смерть Пашкова…
– Не знаю, может быть. А может поняли, что все без толку. Устали выживать. Устали сопротивляться. Сдались. Съежились, – я вздрогнул невольно, Владислав Георгиевич будто прочел мои мысли. – Да и мы сами съежились. Вот и остались… и мы и они, наедине. А потому… – он снова вздохнул и не стал заканчивать, и так все понятно. Махнул рукой только и, развернувшись, принялся за погрузку последних беженцев. На борт вертолета, кому-то видевшегося гробом, а кому-то ковчегом, последней взошла Мария Александровна. Задержалась в дверях, но так ничего и не сказала, они с Владиславом Георгиевичем обменялись
Выстрел раздался от лестницы, все разом обернулись. Поздняков словно извиняясь за вторгавшихся, поднял автомат.
– Приближаются, поторапливайтесь, – сказал он. Я подошел ближе.
– А вы что же?
– Мое дело стрелять, – довольно холодно ответил Семен. – Вы-то не медлите. Этак без вас улетят.
– Я остаюсь, – прозвучало как лозунг. Или название фильма. А потому добавил. – Я и Владислав Георгиевич. – Поздняков проморгнул.
– В самом деле? Я не знал. Что ж так? Впрочем, – тут же оборвал себя он, – мое дело стрелять.
– Семен, прекратите вы эту холопщину. Почему вы не летите?
– А куда, я ж тут как пес на поводке. Полжизни провел, все отдал. Куда мне теперь лететь? Другое место сторожить и без меня охотники найдутся. Так что я тут достреляю. А вы-то почему, вроде и молодой и в аппарате и вообще, – я объяснил, как мог. Семен молча смотрел, потом кивнул. – Значит, каждый останемся со своими мертвыми.
– Именно, – кажется, это его немного утешило, потрясши автоматом, заметил, что давно бы уже сиганул в эту погань, да через себя переступить не могу. Я согласился, мне тоже претило стать никем, впрочем, любое самоубийство даже в нынешних самоубийственных условиях казалось мне чудовищным нарушением какого-то внутреннего этикета.
– Артем, поторопитесь, – это Денис Андреевич ожил и требует к себе своего первейшего из помощников. Оставив Семена, я подошел к вертолету. Президент высунулся из чрева, интересуясь, почему не торопятся ни Нефедов ни этот… который охраняет лестницу. Времени совсем мало. – И Виктор Васильевич куда-то запропастился, – неожиданно прибавил он. За его спиной появилось и пропало тотчас лицо супруги, Мария Александровна, белая, метнулась и сгинула.
– Виктора Васильевича уже нет, – напомнил я. Президент кивнул, потрясши головой, пробормотал что-то про себя. Мне невольно стало жалко его. Я спросил: – Денис Андреевич, а куда ж вы летите?
– В Жуковский, там организовано убежище для лиц… послушайте Артем, вы все прекрасно знаете, – президент уподобился человеку в ветреный день, когда облака то застилают его, покрывая темнотой, но их действие не вечно, и продолжающееся гонение ветра уже сдувает их прочь, высвобождая стоящего на земле, даруя его разуму ясный солнечный свет – вплоть до появления нового облака.
– Я не полечу, Денис Андреевич. Поэтому и спрашиваю вас, что вы-то там будете делать? – Денис Андреевич стушевался. Несколько мгновений он пристально разглядывал меня, наконец, хмыкнул, откашлялся и произнес:
– Вам надо лететь, Артем, вы мне нужны.
– У вас там будет достаточно советчиков и помощников. Посмотрите какие люди уже собрались и ждут отправления в свой парадиз, в подземелье обетованное, – я вспомнил Настю, и меня понесло. – Начнем по порядку. Вашим духовником будет сам патриарх всея Руси и окрестностей Кирилл, вашим защитником станет министр обороны, а с беспорядками разберется министр внутренних
– К мужскому, – возмущенно пискнула Чайка.
– Как угодно. Известный попсовый певец, перепевший все хиты конца позапрошлого – начала прошлого веков. Гранская, Лемешев, Козловский, Шаляпин, Козин, Вертинский и чета Фигнер в одном флаконе. Завидую вашему репертуару, любезнейший.
– Никакой я вам не любезнейший.
– Как угодно, нелюбезнейший. Ба, да тут я вижу и оппозицию, стало быть жить вы будете, господин президент, по всем канонам демократического строя – простите, Глеб Львович, я прав? – Устюжный кивнул, – вы-то каким чудом пробрались в ковчег?
– Денис Андреевич любезно пригласил меня пожить в гостинице… здесь, в Кремле, очень высокая честь для меня, и очень большая любезность со стороны…
– Простите, Денис Андреевич, без оппозиции, как и раньше…. Александр Васильевич, скажите, кто охраняет объект в Жуковском?
– Торопец, забирайтесь быстрее или дайте нам улететь.
– Вертолет заправлен на всю катушку, а тут вас всего ничего. Уж потерпите две минуты, прошу вас, я договорю, и вы больше меня уж точно не услышите, – Илларионов нахмурился.
– Так что вы хотели?
– Последняя просьба умирающего. Хотел узнать, какого пола охрана на объекте – и все, больше я вас тревожить не стану, – Илларионов уставился на меня, как на умалишенного, но затем, спохватившись, уж не знаю, задел ли его вопрос или действительно встревожил, ответил:
– Да, вы правы, только мужской персонал.
– Вот видите, хранительниц очага у вас будет только две. А про продолжательниц рода я к сожалению так вам покажу, – и я развел руками. – Как вы знаете, Мария Александровна уже несколько лет неспособна иметь детей в силу обстоятельств психологических, не буду о них, а Елена Николаевна, в силу исключительно возрастных, не так ли. Елена Николаевна? – она с неохотой кивнула. Я снова повернулся к президенту: – Вынужден вас огорчить, Денис Андреевич, но ваш славный коллектив, всё сплошь из пожирателей плоти и крови христовой обречен на вымирание чисто физически, если не найдете, конечно, другой бункер, где спасутся, хотя бы балерины Большого театра – труппа «Лебединого озера», к примеру.
– Торопец, прекратите немедля! – рыкнули уже за спиной. Нефедов, понятно. Я обернулся, попросил прощения – у него, не у улетавших. Снова повернулся к президенту, он успел спросить про пожирателей, но прежде, чем я ответил, Кирилл напомнил про обряд причащения, заметив, что «этот атеист хамски перевирает суть таинства, закрывайте дверь, Денис Андреевич, прошу вас». Что президент и сделал, кивнув мне на прощание и снова пожалев, что Виктора Васильевича с ними нет.
– Будет, Денис Андреевич, непременно будет, – прокричал я улетавшему вертолету, в иллюминаторе которого увидел на мгновение лицо Марии Александровны. Нефедов не сдержался, махнул ей рукой, лицо тотчас исчезло. Я обернулся.