Осада
Шрифт:
– Денис Андреевич, – напомнил о себе премьер не дав появиться паузе. – Слово за вами. Что вы скажете о проведении силовой операции одновременно на всех кладбищах страны?
Связь зарябила и погасла. Корнеев встал и молча вышел из конференц-зала, по дороге разрывая шпаргалку на все более мелкие клочки.
24.
В церковь отец Дмитрий пришел как обычно, за час до утрени, с дурной головой, после бесконечных ночных кошмаров, смешавшихся с вечерней явью; одно плавно перетекло в другое.
А обстановка, и в самом деле, была тревожная. Незадолго до утрени, отец Дмитрий, сколько ни искал, не мог найти милиционера, дежурившего в эту ночь вместе со сторожем у кладбищенских ворот. Сам сторож, заспанный и всклокоченный, заявил только, что «ночью опять пацанье гуляло», что до отсутствия приданного ему в усиление милиционера, то он заметил оное, когда его растолкал батюшка.
Меж тем, пора было начинать, но отец Дмитрий вынужден был еще раз обойти кладбище в поисках пропавшего. Не нашел, но обнаружил куда более неприятное – вскрытые могилы. Еще семнадцать штук.
Он хотел снять в ризнице кобуру, с которой матушка отправила его – строго обязательно – в церковь. Надев стихарь, он уже хотел расстегнуть ремни, но неожиданно передумал. Наглядная агитация, жутковатая, но от этого только более действенная. И вот в таком виде, при полном облачении, в парчовом ораре, расшитым золотом, в багровеющих поручах – и с кобурой, в которой матово поблескивал вороненой сталью Макаров, отец Дмитрий вышел на амвон.
Народ взволновался, многие перекрестились. Батюшка, казалось, не обращал внимания на шепоты среди собравшихся. Откашлявшись, как обычно, он набрал в легкие воздух и произнес трижды: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение», призывая собравшихся к тишине. И затем еще дважды: «Господи! устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою», – и только после этого обыденного вступления, в храме наконец, так что отец Дмитрий мог спокойно начинать шестопсалмие.
И только, холодный, несмотря на душное, как в парной, утро, пистолет подмышкой тревожил его, поминутно напоминая о событиях вчерашнего вечера. Наконец, он не выдержал этого холода, сразу после молений, медленно достал из кобуры пистолет и поднял его вверх. Лучи жаркого солнца отразились от матовой поверхности стали, но не забликовали, сталь будто поглощала их, заряженный смертью Макаров оказался самым темным предметом во всем церковном убранстве.
– Я хочу говорить с вами о случившемся вчера происшествии, которому стал свидетелем, – сами слова, произнесенные священником, были не столько непривычны по содержанию своему,
– Это оружие, пистолет Макарова о двенадцати патронах, мне дал вчера один молодой человек, лейтенант федеральной службы безопасности. Перед печальной своей кончиной, о коей вам, вне сомнения, уже хорошо известно. Вчерашние события… – он сглотнул слюну, неожиданно поняв, как сильно хочет есть. Вот такая банальность, он должен говорить важнейшие слова, а в желудке бурчит и клокочет голод. Утром священнику не полагается завтракать, только после утрени и утренних треб, вчера же он едва прикоснулся к ужину. И теперь против него восстало собственное тело.
Отец Дмитрий постарался кратко, но достаточно выразительно описать события, в коих был не последним участником. К его изумлению, прихожане слушали, не перебивая, с вниманием. Ему казалось, сейчас будет шушуканье и смешки, но ничего подобного не случились. Народ безмолвствовал, будто бы ждал чего-то. Слов, не столько убеждающих, сколько успокаивающих.
И, поразмыслив об этом, отец Дмитрий, все так же держа пистолет над головой, заговорил о способах возвращений умерших в землю. Подводя итог сказанному, он вспомнил про сегодняшние взрытые могилы. Оглядел прихожан. Лучше бы вовсе не пускать их на кладбище, подумалось ему, ведь после службы многие пойдут уверяться.
Батюшка прогнал неприятную мысль и продолжил говорить, под недовольное бурчание собственного желудка. Дверь снова хлопнула, сколько раз во время его речи, в церковь попытались проникнуть еще кто-то, но теснота не позволила. Кажется, батюшка увидел мельком милицейскую форму. На душе полегчало. Значит, пора заканчивать, и подойти к милиционеру, выяснить, что же случилось на кладбище этой ночью и по какой причине милиционер вынужден был исчезнуть с поста.
Следом за милиционером – теперь его потрепанная мятая фуражка явственно виделась отцу Дмитрию, – вошли еще несколько человек, присоединяясь к толпе в притворе. Народ недовольно задвигался, кто-то возмущенно произнес несколько слов, на него зашикали, потом кто-то кашлянул. Ойкнул. Потребовал объяснений.
– Да что же это вы делаете? – вскрикнула женщина.
По толпе будто разом прошел разряд. Вся масса отшатнулась от притвора, но деваться ей некуда было, а посему, находившиеся в притворе двинулись следом за остальными, прокладывая себе дорогу к алтарю.
Нет, со смятением в душе, с колотьем в сердце, понял отец Дмитрий, не к алтарю, но к другим людям, к его прихожанам, ко всем, кто вошел, кто оказался в церкви. Будто в ловушке, специально и тщательно подготовленной для чудовищного действа.
В глазах помутилось. Он видел сейчас то самое, что вчера вечером. Вне всякого сомнения, кошмар повторялся. Многократно усиленный, и от повторения своего в таких масштабах и в таком месте, он заставлял тело отца Дмитрия сжиматься в ужасе, трепетать и тщетно пытаться обернуться к знакомой иконе – чтобы вот сейчас вопросить Его, нет, вытребовать ответа.
Неужели придется стрелять? – подумалось ему в этот миг. Туда, в толпу, в тех, кто пришел в дом Господа, чтобы превращать живых в себе подобных. Творения Божии в насмешку над оными.