Осада
Шрифт:
Женщина отвела руку с лампой чуть в сторону, чтобы осветить стоявшего за Сергуненкой Теплова.
— Журналист, — пояснил Сергуненко, — из Ленинграда.
Хозяйка провела гостей на кухню, сказав, что там — единственное теплое место. На кухне действительно было тепло от маленькой буржуйки. Нина Александровна перехватила взгляд Теплова и пояснила:
— Спасибо ребятам, смастерили чудесную печку.
Говоря это, она по-матерински смотрела на капитана. Тот неожиданно смутился и начал с преувеличенной деловитостью развязывать вещмешок. Оттуда он извлек несколько банок тушенки, сгущенного молока
— Раздевайтесь, — сказала она, когда содержимое сергуненковского вещмешка было убрано в шкаф, — буду кормить вас.
Сергуненко взмолился:
— Мы с Василием целую ночь только и делаем, что едим, невмоготу уже. Вы бы нам своего компотика.
Хозяйка заулыбалась, а Сергуненко по-мальчишески шмыгнул носом. Он с видимым облегчением снял бронежилет и бушлат, скинул шапку, повалился на стул и вытянул ноги. В лице его, в позе, в которой он сидел теперь у стола, и во всех движениях чувствовалась такая расслабленность, какая бывает лишь у человека, возвратившегося после тяжелого и долгого пути домой. Капитан прикрыл глаза, и было видно, что он наслаждается этой минутой. Нина Александровна принесла из комнаты трехлитровую банку компота, налила две большие чашки и протянула одну Теплову.
— Попробуйте моего.
Сергуненко уже пил, жадно, большими глотками. Потом стал пальцами доставать из чашки вареные фрукты и набивать ими рот. Нина Александровна сидела напротив, положив локти на стол, и умильно глядела на жующих мужчин, по возрасту годившихся ей в сыновья.
— Говорят, еще гвардейцев пригнали? — спросила Нина Александровна. — Неужели они снова в город войдут? Не приведи Господь!
Теплов заинтересовался не на шутку. Нина Александровна махнула рукой:
— И не спрашивайте, натерпелись мы в мае. Подошла их целая колонна к городу. Комендант приказал пропустить.
Сергуненко вставил:
— Он теперь объявлен врагом осетинского народа.
— Ну и глупо, — сказала Нина Александровна, — что ему оставалось делать, если из Москвы приказали? Разместились они в нашем театре. Если б вы только видели этих гвардейцев. Одеты кто во что. Кто в милицейской форме, кто в камуфляжной. Однажды я домой возвращалась, уже в подъезд вошла, как меня вдруг окликают. Гляжу — стоят двое. Один молодой, в милицейском кителе, на правом плече — капитанский погон, на левом — старшего лейтенанта. А другой уже в годах, седой весь, а сам одет в форму курсанта школы милиции. «Не дадите ли вы нам хлеба?» — спрашивает который постарше, и глаза у него при этом как у бездомной собаки. Короче говоря, я их привела обедать.
— Вот это зря, зря! — не удержался Сергуненко.
— Наверное, неосторожно, — согласилась Нина Александровна, — да только жалко мне их стало. Поели и ушли, благодарили долго. Я их немножко порасспрашивала: кто они, откуда. Видно же, что не военные. Оказалось, никто из них и не думал идти воевать. Гамсахурдиа объявил набор в отряды национальной гвардии для отправки в Осетию. Добровольцев не нашлось. Тогда стали забирать прямо на улице, грузин отпускали, а тех, кто другой национальности, переодевали, совали в руки оружие и — сюда. Тот, что с курсантскими погонами, азербайджанец, сам коренной
Сергуненко вздохнул:
— Когда их вышибли отсюда, в театре весь пол был усеян шприцами. Сплошная наркота.
Нина Александровна подтвердила:
— Театр за месяц в хлев превратили. Но это были еще цветочки.
— Да, цветочки, — сказал Сергуненко и качнул головой, — а яблочки потом, когда сваны пришли. Ох и натворили дел… Я раньше не думал, что сваны такие жестокие. У них в Сванетии перенаселение, видишь ли. Гамсахурдиа пообещал им земли в Южной Осетии, вот они и старались. Тогда-то и началась бойня. Мы уже здесь были, так что хлебнули. Сваны вояки хорошие, ничего не скажу, но осетины не хуже. А лучше всех дерутся чеченцы.
Этот переход к чеченцам был настолько неожиданным, что Теплов опешил:
— При чем здесь чеченцы?
Сергуненко смотрел ему прямо в глаза и сказал чрезвычайно серьезно:
— При том, что если только в Чечне начнется, Цхинвали санаторием покажется. Так что передай там вашим — пусть десять раз подумают, хорошенько подумают. Не то я слыхал — чеченцам оружие пошло. Глядите, ребята, доиграетесь.
Теплов хотел сказать, что его не за того здесь принимают. Но почему-то сказал совершенно другое — тихо буркнул, потупив глаза:
— Хорошо, передам.
Теплова разбудил громкий стук в дверь. Часы показывали без четверти девять. Из ночной поездки по городу они возвратились с Сергуненкой в начале пятого, и потому эта побудка была слишком ранняя. Оттягивая момент, когда придется вылезти из-под одеяла и куртки в ледяную комнату, Теплов спросил, кто стучит. В ответ услышал голос Сергуненки:
— Свои!
Капитан вошел с видом озабоченным, от него пахло «Шипром» и мятной зубной пастой.
— Быстро одевайся, — сказал он почти командным голосом, — после завтрака уезжаешь, бэтэр под парами. Жду тебя в столовой.
Сказав это, Сергуненко тут же ушел, так что Теплов не успел даже слова вымолвить.
Когда он прощался с полковником, штабная комната была пуста и чиста, что немало удивило Теплова: они с Сергуненкой заходили сюда, возвратившись под утро из города. За столом, где вечером совещались командиры подразделений, сидели несколько солдат из караула в полном боевом облачении и смотрели по небольшому телевизору с встроенным видеомагнитофоном порнографический фильм. В комнате было натоптано, на стол из консервных банок, набитых окурками, просыпался пепел, всюду валялись обрывки бумаги, мелкий мусор. Теперь вокруг не было ни пылинки.
— Будьте здоровы, счастливо вам, — сказал Виталий Олегович, протягивая Теплову руку. И вдруг добавил: — Передайте там наверху, что мы, конечно, сделаем, что сможем, но долго нам не продержаться.
Теплов растерянно пробормотал:
— Конечно… Я все передам.
Возле БТРа стоял Сергуненко и нервно курил. В сторонке человек десять солдат в малиновых беретах о чем-то весело болтали. При появлении Теплова капитан кивнул им, те побросали недокуренные сигареты и полезли на броню.
— Слушай, — сказал Теплов, — если хочешь что-нибудь семье передать, то пожалуйста — я по стране мотаюсь, могу завернуть куда угодно. Для бешеной собаки сто верст не крюк.