Осень
Шрифт:
В конце концов кистер на свою просьбу, связанную с мелиоративной ссудой, все же получает от Йоозепа Тоотса желаемый ответ, а кто именно подпишет бумагу, муж или жена, не имеет никакого значения — если, конечно, имущество их не подверглось разделу, — потому что и в первом, и во втором случае главенствует право. Именно подписывая документ, Кентукский Лев вспоминает, как он некогда, чуть позже сотворения мира, выпрашивал сам банковскую подпись, или так называемое жиро, у старины Тыниссона, у того самого, с вечно сальным подбородком. Благодарение Господу, теперь Тоотсу уже не
Господин кистер, уже упавший было духом, обретает желаемое. Обретает его в новом доме, тогда как Либле куда-то исчез, — словно змея в кочку; при всем своем одеянии, от которого идет пар, он удаляется в старый дом, забивается там в какой-то угол, кусает свои усы, дрожит от холода, охает, но не курит: кисет с махоркой промок, как и все прочие вещи, которые хоть выжимай. Звонарь никак не желает — да ему это и не пристало — пребывать в одном помещении с кистером.
Исчезновение звонаря не проходит мимо внимания Тоотса. — Где же наш добрый друг Либле? — спрашивает он у своей женушки.
— Ума не приложу, — отвечает она. — Отсюда он вышел, а куда делся — неведомо.
— Не ушел ли чего доброго, этот дурень домой? Мы еще не закончили работу!
— Пусть он, дьявол, катится куда хочет! — может быть впервые в жизни грубо ругается кистер. — На кой черт он нам нужен?
— И все же … — с какой-то извиняющейся улыбкой Тоотс поднимается со своего места, — он был мне очень расторопным помощником перед войной, когда я оказался в затруднении. Помогал мне и советом, и делом. Как же я могу отбросить, его в сторону, словно треснувший котел, теперь, когда в Юлесоо наведен порядок?!
— Я ведь, вовсе не о том говорю! — Кистер машет рукой, однако не уточняет, что же он, собственно, имел в виду.
Как юлесооский хозяин, так и его жена, понимают, в том дело, едва заметно друг другу улыбаются, но молчат, — кистер, каким бы он ни был, все-таки еще живет в их воспоминаниях как важный, очень важный господин, почитаемый во всем Паунвере.
— Я на минутку выйду, — Тоотс берется за скобу двери, — ты, дорогая Тээле, свари кофе и дай господину кистеру попробовать нашего домашнего вина.
— И, все еще держась рукою за дверную скобу, добавляет: — Впрочем, распорядись, как знаешь. Если же у тебя для этого нет времени, то …
Тоотс тихо выходит, словно из церкви, — вообще «осень» подействовала на него удручающе, иной раз его и не узнаешь, так человек изменился. Вот он медленно шагает к старому дому, голенища сапог в грязи, какая-то соломинка во все еще курчавых волосах цвета соломы. Усталость от жизни. И боль в ногах. Уже не тот молодец, что был прежде. Хотелось бы, вроде хотелось бы и пошутить, как в молодости, но шутливые слова не идут с языка.
— Ну, ты поздоровался с ним? — снова спрашивает Лекси, сапоги его так же грязны, как у отца.
— Хм-хм-хм, — смеется молодой юлесооский хозяин в рыжеватые усы, — а как же иначе?
— А
— Это оставим для таких, как ты, дорогой Лекси. Я уже староват для этого.
— Ну и сколько тебе лет, папа?
— А теперь будь паинькой, помолчи, — говорит отец. — Играй! Я скоро вернусь, тогда поговорим еще, сейчас мне некогда. Пойду взгляну, тут ли еще Либле.
— Тут, тут, — радостно вскрикивает мальчуган. — Он там, в старом доме. Наверно, спит. Сидит в уголке и …
— Да? А еще что он делает?
— Ругает кистера и тебя.
— Ого, стало быть, и меня тоже? А меня-то за что?
— Говорит, что ты баранья голова.
— Вот как, а как ты думаешь, милый Лекси, ежели баранам снять голову, что останется?
— Не знаю, наверное, шерсть.
— Хорошо, а теперь марш домой, не мерзни! — прикрикивает на сына Тоотс.
— Из тебя, похоже, и впрямь выйдет такой же мошенник, каким был я, — ворчит он себе под нос, подходя к старому дому. И еще раз через плечо: — Марш домой, Лекси, погода хуже некуда! Тебя мама звала! — Последнее он уже выдумывает.
Йоозеп входит в старый дом — все там как прежде, только притулившийся в уголке Либле издаст какие-то протяжные звуки, похожие на утробное мычание теленка.
— Ну? — спрашивает он наконец, — вручили?
— Что? — Тоотс выпучивает глаза. — Кому?
— Коротышке Юри! — качнувшись, звонарь тычется посиневшим носом в груду зерна. — Вручили Коротышке Юри свою подпись?
— Да, — отвечает Тоотс спокойно. — Тээле решила, не я же.
— Тут вы вроде как большого маху дали и кровавыми слезами будете плакать, но одно я вам скажу, дорогие хозяева, придется вам самим выкупать закладную, да с большими процентами.
— И что с того? — Тоотс смотрит в окошко. — Это забота Тээле. Из ее имущества можно много чего оплатить.
Наступает довольно долгое молчание; один лежит на животе там, где он есть, тогда как другой смотрит в окошко на улицу, внешне безразличный, но про себя думает: «Кто знает, какая завтра будет погода?»
Тем временем в новом доме пьют за то и это. Кистер добился чего хотел. Лекси, весь в грязи прибегает с улицы к столу и просит:
— Мама, дай и мне тоже!
— Чего?
— Все равно чего — мне холодно и есть охота.
Хозяин возвращается в новый дом и произносит только два слова: — М-да, н-да! — Но и они, можно сказать, почти одинаковые.
В нынешнее воскресенье в паунвереском волостном доме ожидается большой праздник: вступительная речь, пение хора и в заключение, разумеется, танцы. Во всяком случае, так значится в афише. Народ к волостному дому чуть не валом валит. Большак подсох, однако, как это свойственно нашим прекрасным дорогам, его еще украшают разбросанные там и сям грязные лужи. По всей вероятности, велосипеды, все, сколько их ни на есть, выкатили из помещений, потому что теперь на каждые два человека куплено три велосипеда, в рассрочку и тому подобное. Но стоит через подсыхающую лужу проскочить какому-нибудь мотоциклу, как лицо и одежда пешеходов — которые, правда, встречаются не чаще, чем домовые, сплошь в брызгах грязи.