Оскал гориллы

Гарднер Эрл Стенли

Охранник повесил телефонную трубку и нажал на кнопку – тяжелые ворота на отлично смазанных петлях начали медленно открываться.

Охранник подошел к машине.

– Все в порядке, – обратился он к Мейсону, – мистер Эддикс вас ждет. Поезжайте прямо по этой гравийной дорожке, никуда не сворачивая. Когда подъедете к главному входу – это там, где большие колонны, – остановите машину прямо у каменной лестницы. Вас будут встречать. Машину оставите там. По дороге не останавливаться и из машины не выходить. Все понятно?

– Все понятно, – сказал Мейсон, –

хотя меня не слишком-то вдохновляет столь сердечная встреча. А что будет, если мы выйдем из машины?

– Много чего.

– Ну например?

– Ну, вы пересечете, к примеру, невидимые лучи сигнализации, а как только вы это сделаете, тут такое начнется, что вы и представить себе не можете! Вой сирен, прожектора. Кроме того, автоматически откроются двери собачьего питомника и сторожевые собаки будут выпущены на волю. Только потом не говорите, что я вас не предупреждал. Если вам хочется поэкспериментировать, то вперед – можете проверить сами.

Охранник вернулся на пост.

Мейсон повернулся к Делле Стрит.

– Мне кажется, мистер Эддикс превосходно организовал свою защиту. Недостаток гостеприимства он, похоже, решил компенсировать прекрасной технической организацией.

Адвокат переключил передачу, и машина скользнула в ворота. Под шинами шуршал гравий широкой, плавно изгибающейся дорожки; неискушенному наблюдателю казалось, что ухоженная территория вокруг представляет множество возможностей для уединения.

Через несколько мгновений перед ними возникли смутные очертания огромного каменного дома, смягченные вьющимся то тут, то там плющом.

– Да, – сказал Мейсон, – перед нами типичный образец элегантной архитектуры федеральной тюрьмы.

Он затормозил у ступенек парадного входа.

Каменное крыльцо было залито ослепительным светом. Где-то позади захлебывались диким лаем собаки.

Мейсон заглушил мотор, выключил фары и, открыв дверцу, пошел вокруг машины, чтобы помочь выйти Делле. Она, не дожидаясь его, сама распахнула дверцу и быстро взбежала наверх по ступенькам каменной лестницы.

Огромная дверь особняка отворилась, и появился Натан Фэллон.

– Добро пожаловать в Стоунхендж, – поприветствовал он гостей.

– Стоунхендж? – удивленно переспросила Делла Стрит.

– Да, именно так называется особняк, – ответил Фэллон, – он довольно большой, мисс Стрит. Здесь достаточно места для удовлетворения всех потребностей мистера Эддикса – для приема гостей, для работы, для экспериментов с животными.

– Да, кстати, а с какой целью проводятся эксперименты, о которых вы упомянули? – спросил Мейсон.

Натан Фэллон больше не пытался демонстрировать любезность. Он перестал улыбаться и молча посмотрел на Мейсона сквозь толстые линзы своих очков.

– Не ваше дело, – отрезал он.

На мгновение воцарилась тишина, затем Натан Фэллон сделал шаг назад и жестом пригласил их войти.

– Прошу вас, – произнес он.

Они вошли в гостиную, в могучем тяжеловесном убранстве которой варьировался все тот же мотив федеральной тюрьмы.

Справа в дверях отдернулась

портьера – там стоял, наблюдая за ними, худощавый человек.

У него были серо-голубые, абсолютно ничего не выражающие глаза такие большие, что, когда он моргал, веки, казалось, опускались неестественно медленно, как у совы. Затем, когда огромные выпуклые глаза вновь открывались, они напоминали объективы двух фотоаппаратов, снимающих все происходящее на пленку.

– Добрый вечер, – произнес мужчина, неуловимой интонацией ясно дав понять, что это не обычное приветствие, а утомительная пустая формальность.

– Разрешите представить вам мистера Мортимера Херши, – сказка Натан Фэллон, – менеджера мистера Эддикса.

– Если я правильно понял, – произнес Херши, – это мисс Стрит, а в данный момент я имею честь беседовать с мистером Перри Мейсоном?

– Совершенно верно.

– Прошу вас, проходите.

Он провел их в комнату, которая оказалась своего рода гибридом библиотеки и громадного офиса.

Посреди комнаты стоял массивный стол длиной добрых пятнадцать футов. Вдоль одной из его сторон были выстроены удобные кожаные кресла.

Однако, как бы ни был огромен стол, сами размеры комнаты были таковы, что он не доминировал над окружающей обстановкой. Три стороны комнаты занимали книжные шкафы. Над ними висели полотна, изображавшие сражающихся рыцарей.

На некоторых картинах закованные в латы всадники, наклонившись вперед с копьями на изготовку, атаковали друг друга. На других были изображены пешие рыцари, сошедшиеся в рукопашном бою, или тяжело вооруженные всадники, нападавшие на пехотинцев; на каких-то – лучники, выстроившись в боевой порядок, выпускали из длинных луков стрелы, дрожавшие в полете от собственной тяжести и неумолимой энергии движения и устремлявшиеся в сторону группы тяжеловооруженных рыцарей; кони ржали, агонизируя среди тел убитых пехотинцев и рыцарей, сжимавших алые от крови мечи и щиты.

По всей комнате стояли большие кожаные кресла, в которых можно было устроиться с чрезвычайным комфортом. Перед каждым таким креслом имелась скамеечка для ног, а сбоку – неяркая лампа для чтения. Сама комната была освещена ровным светом скрытых ламп.

– Прошу вас, присаживайтесь, – пригласил их Херши и, проводив к столу, устроил так, что Мейсон и Делла Стрит сели с одной стороны, а Натан Фэллон и сам Херши – с другой.

– А теперь, – проговорил Херши, осторожно подбирая слова, – я хотел бы, мистер Мейсон, принести вам извинения от имени мистера Эддикса.

– За что?

– За то, что вас недооценили.

– Вы имеете в виду, что меня недооценил мистер Эддикс?

– Нет – Фэллон, – сказал Херши, неторопливо повернулся и, медленно подняв веки, в упор взглянул на Фэллона.

В его оценивающем взгляде было что-то нарочито презрительное, но на губах Херши застыла все та же улыбка.

Он снова повернулся к Мейсону.

– Отлично, – сказал Мейсон, – сначала меня недооценили, затем мне принесли извинения. Никакой нужды, впрочем, в этих извинениях не было.