Оскал гориллы
Шрифт:
– А как это можно квалифицировать с точки зрения закона?
– спросила Делла Стрит.
– Можно это представить как добросовестное заблуждение?
– Ты имеешь в виду письма Эддикса?
– Да.
Мейсон улыбнулся:
– Дорогая моя Делла. Ты позволяешь себе посягнуть на прерогативы защиты в процессе "Кемптон против Эддикса". Что касается того, как этот случай можно квалифицировать с точки зрения закона, то пусть уж они сами доведут тяжбу до конца; а вот что касается некоторых подробностей дела, то они меня весьма заинтересовали. И мне очень хотелось бы знать, почему мистеру Фэллону так
– Ну, он, конечно, не признается, - сказала Делла Стрит, - что его в первую очередь интересуют дневники. Ему просто хотелось бы получить личные вещи, оставшиеся после - я опять цитирую - "бедной, несчастной девочки".
– Ах ты Боже мой!
– сказал Мейсон.
– Так что?
– спросила она.
– Ты примешь мистера Фэллона, или будешь дожидаться, пока он протрет дыру в ковре у нас в приемной, расхаживая взад-вперед?
– Я приму его, - ответил Мейсон, - но мистер Фэллон, который, очевидно, является не только напыщенным ничтожеством, но и скверным актером, должен увидеть нас во всей красе, Делла. Он, вероятно, привык иметь дело с самодовольными юристами, улаживающими делишки мистера Эддикса и дающими ему советы, как превратить доход в капитал, уплатив как можно меньше налогов. Я думаю, что как раз сейчас мистер Фэллон начинает постепенно осознавать, что столкнулся с совершенно другой породой кошек, с этими словами Мейсон достал из шкафа свою шляпу, подошел к бюсту Блэкстоуна и, лихо заломив ее, водрузил ему на голову.
– А теперь, Делла, ты можешь пригласить ко мне мистера Натана Фэллона.
Делла Стрит улыбнулась эксцентричному поступку Мейсона и поспешила в приемную. Вернулась она оттуда вместе с человеком, которого назвала оловянным долларом.
У Натана Фэллона был огромный выпуклый лоб, маленький курносый нос, на котором сидели очки с толстыми стеклами без оправы, и большой улыбающийся рот, придававший лицу дружелюбное, хотя и несколько заискивающее выражение. На макушке у него была лысина, да и надо лбом волосы заметно поредели, зато оставшиеся он отрастил насколько это только было возможно и зачесывал снизу вверх, закрепляя лаком, чтобы лысина блестела не так ярко.
– Мистер Мейсон!
– воскликнул он.
– Мистер Перри Мейсон! Я просто не в состоянии выразить все мое удовольствие от личного знакомства с вами. Я ваш искренний и давний поклонник. Я следил за отчетами в прессе о ваших судебных триумфах. Я уже давно решил, что если вдруг окажусь в каком-нибудь затруднительном положении, то обращусь за помощью именно к вам.
– Отлично, - сказал Мейсон, пожимая ему руку и незаметно подмигивая Делле Стрит.
– Стало быть, насколько я понял, вы попали в затруднительное положение?
– Нет, нет, нет, отнюдь! Ну что вы, дорогой мой мистер Мейсон! Я боюсь, вы меня не так поняли. Со мной все в полном порядке.
– О, прошу прощения, - сказал Мейсон, - значит, я просто неверно вас понял. Садитесь!
Мейсон уселся за большим столом. Делла Стрит, с блокнотом наготове, заняла свое место.
– О, дорогой мой мистер Мейсон, я просто не могу выразить мои чувства от встречи с вами и с вашей прелестной секретаршей - мисс Стрит! Это подлинное удовольствие - видеть ее очаровательную фигуру.
– От ваших слов может создаться впечатление, что она раздета догола, -
– О, нет, нет! Ну что вы, дорогой мой мистер Мейсон! Ну что вы, ради Бога!
Делла Стрит, оторвавшись от своего блокнота, бросила на него озорной взгляд.
Фэллон поспешил оправдаться:
– Я всего лишь имел в виду, что раньше только читал о ней и она была для меня чем-то неосязаемым, неопределенным. А теперь она стала для меня вполне определенной и очень даже осязаемой.
– И к тому же, - добавил Мейсон, - готовой застенографировать ваше обращение, чтобы зарегистрировать его по всей форме, как это полагается в нашем офисе.
– Да, да, конечно! Извините меня, мистер Мейсон! Разумеется, я понимаю, насколько ценно ваше время. Я и сам отношусь к тем, кто привык брать быка за рога.
– Вот и давайте.
– Я компаньон Бенджамина Эддикса и, как это ни странно, к тому же еще и родственник Элен Кздмас.
– И кем же вы ей приходитесь?
– поинтересовался Мейсон.
– О, вообще-то я довольно дальний ее родственник, но она всегда называла меня дядюшкой. Это я помог ей получить место у Бенни.
– У Бенни?
– переспросил Мейсон.
– Прошу прощения, у Бенджамина Эддикса. Мы называем его обычно Бенни.
– Понятно.
– Бедняжка Элен, милая моя девочка. Представить не могу, что заставило ее пойти на это, да еще совершить все столь ужасным способом. Ведь даже если она и решила покончить с собой, то намного проще было бы принять смертельную дозу снотворного, и не только намного проще, но и... позвольте мне говорить откровенно, мистер Мейсон, намного приличней.
– Я полагаю, - заметил Мейсон, - когда девушка находит свои жизненные проблемы непереносимыми и решает уйти в вечность, она менее всего озабочена приличиями.
– Да, да, конечно. Я понимаю, понимаю. Бедняжка. Я лично все это прекрасно понимаю, и тем не менее, мистер Мейсон, едва ли можно было совершить это более... если позволите мне так выразиться, более неподходящим способом.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, поднялась вся эта газетная шумиха, у Бенни - Бенджамина Эддикса - было много неприятностей, вот что я имею в виду. Мистер Эддикс был к ней очень привязан. Как к своей служащей, вы понимаете меня, мистер Мейсон, только как к своей служащей. Он сделал бы все возможное, чтобы облегчить ее страдания, если бы он, конечно, знал о них. Мне кажется, я могу заверить вас со всей определенностью, что если бы проблемы несчастной девушки были хоть каким-то образом связаны с деньгами, то мистер Эддикс сделал бы все возможное, оказал бы любую необходимую помощь...
– А в чем заключались проблемы?
– спросил Мейсон.
Фэллон развел толстыми короткими руками:
– Я и сам этим озадачен, мистер Мейсон. Не могу вам сказать ничего определенного, Я просто не знаю.
– Она ни с кем не делилась своими переживаниями?
– Делилась, мистер Мейсон. Она делилась ими со мной, а я, к несчастью, не отнесся к этому достаточно серьезно. Мне казалось, что это всего лишь обычные женские разговоры, навеянные минутой уныния. Она говорила мне, что порой не в силах выносить груз возложенной на нее огромной ответственности, что часто жизнь становится для нее непереносимой, что она...