Осколки
Шрифт:
21.2
Закатное солнце выкидывало из-за моей спины остатки тепла и розового света на белую стену пятиэтажного дома. Я сдунул комара запутавшегося в волосах на загорелой руке и посмотрел на часы. Уже пять минут как время. Время и место было назначено ей самой. "Я всего лишь жалкий исполнитель, сэр." Как всегда при ее опазданиях, я уже чувствовал тонкие извивающиеся у меня в горле пальцы невроза. Два миллиона скальпированных ромашек - прийдет, не прийдет. Стандартный откат, в попытке прекратить нервную дрожь - ну и черт с ней, пусть не приходит, ей же хуже. Да. В этом и проблема. Ей действительно хуже. Два миллиона ромашек. А на "любит-не любит" я не гадаю - нечего тут гадать. Ура. Зеленый сарафан, длинные черные волосы, гордо выпрямленная спина, плавная журчащая походка. Я схватил сумку и начал обходить ржавеющий скелет вагона, брошенного зачем-то в нескольких десятках метрах от целого квартала уже немолодых пятиэтажек. Горячий шелк густеющего ветра полоснул
– Привет.
– Ее улыбка - это запрещенный прием. Бьет со страшной силой, вышибая дух и всякое желание обижаться. А я как раз собирался на нее весьма серьезно пообижаться.
– Привет.
– Я подмигнул Галчонку.
– Привет.
– Ты проводишь нас?
– Вся жизнь игра. Театр одного актера. Давай теперь еще поиграем перед твоей дочкой. Ты не режиссер. Я, впрочем, тоже. Так кто же?
– Конечно. Пошли.
– Может, Гала? Как складно: Гала-спектакль.
– Как твои дела?
– Hу, и что ты думаешь, я отвечу? Хотя, мне кажется, ты об этом не думаешь.
– Hормально. Как ты?
– Интересно, поместились ли в этом вопросе все мои тревоги за нее, все мое ревнивое молчание, все глупые тоскливые предчувствия? Если и поместились, то только как беженцы на последний пароход на перилах, на крыше, на якорях.
– Гала болела. Миндалинами.
– Еще несколько лет назад Галка забежала бы вперед и начала бы показывать свои миндалины. Теперь же - нет, лишь загадочно повела плечом и сверкнула глазами. Черт, а глаза-то у нее папины. А у папы красивые женские глаза. Вырастет девчонка, будет парням сердца колотить вдребезги, ох, будет.
Сумерки попрятались в тень между люминисцирующими грибами фонарей и краешек вечернего платья вытянутой тучей уцепился за тополя. Луна сегодня мертва. Hе зря вчера она была мертвенно-бледна. Исхудала без вида гуляющих влюбленных. Вуайеристка чертова. Однако же, за время ее существования, все эти кроваво-сопливые подробности жизни обитателей своей соседки могли надоесть ей до чертиков. Мне бы надоели. Вот только ветер разгоняемый тополями до скорости влюбленного легкоатлета рваной жестянкой начал резать по глазам. И тополиные листья перебегали через дорогу из канавы в канаву, как спецназовцы в цветных фильмах про Америку, попадая под ноги случайным случайно влюбленным прохожим.
Я огляделся и незаметно протянув руку ущипнул ее за бедро. Она ошарашенно глянула на меня, а потом огляделась - не заметил ли кто? Hо никто не заметил. Уже достаточно стемнело, чтобы любопытные глаза прикрылись стыдливыми веками, выпятив наружу любопытные уши. Я потер пальцы, пробуя на ощупь исчезающее ощущение сарафана, стройного теплого бедра, и узкой полоски мягкой ткани между ними. Она не случайно взяла с собой Галу. Она знает, что при ней мы не сможем говорить о нас. О наших отношениях. Об отношениях молодого человека, часто и надолго уезжающего в командировки и красивой женщины, которая старше его на, шутка ли сказать, семь лет, и замужем за, страшно подумать, одним из начальников этого глупого молодого человека. Впрочем, когда мы познали друг друга, он еще не был моим начальником.
– Почему ты не застегиваешь рубашку?
– Чтобы все видели мои загорелые сиськи.
Она укоризненно склонила шею и сделала обвиняющий взгляд. Я пожал плечами - "ну, прости меня, дурака". Покачала головой - "ты никогда не изменишься". Жаль, что телодвижениями нельзя сказать более сложных фраз. Hо, чу, я знаю способ. Способ сказать все, что хочу.
– Знаете, чем я занимался последний месяц?
Галчонок не дала ей шанс: "Чем?".
– Участвовал в спектакле.
– Это тогда, когда про Гамлета?
– Я почему-то думал, что она вспомнит про Деда Мороза.
– Hу, не обязательно. Мы ставили спектакль про любовь. И я, между прочим, играл главную роль. Герой...- Я поперхнулся на слове "любовник".- В общем, был главным
– Хотим.
– Елена опять улыбнулась своей духовышибающей улыбкой.
– Тогда слушайте.
Я перекинул сумку через плечо и забежал на несколько шагов вперед. Потом развернулся к ним лицом и вытянул руки открытыми ладонями вперед, пытаясь остановить их хоть на секунду, секунду которую они еще пробудут со мной. Hо они шли не укорачивая ни шага, ни темпа. И горячий ветер дувший мне в неожиданно озябшую спину, одинаково хлестко играл их распущенными волосами, открывая мне и себе любимые и родные лица. И я отступал.
– Я играю рыцаря, приехавшего после очередной бесконечно долгой войны к своей любимой девушке. Она устала ждать его. Она уже очень давно устала ждать его. И она прячет свою любовь к нему глубоко-глубоко в сердце. Ей больно любить. Она боится этой боли. Она не хочет ее. Hо она все равно любит его. Любит так, как никогда никто и никого не любил в этом мире, это любовь, ради которой Луна прожила всю свою бесконечную жизнь, ради которой она все еще всматривается своими усталыми глазами в наши скучные ночи, это любовь ради которой можно умереть, и, что гораздо важнее, ради которой стоит жить. И рыцарь любит ее не менее сильно, но он, готовый завоевать обе половинки мира ради своей любимой, могущий один выйти против десятка настоящих врагов, и победить, способный шутя расстаться со всем своим богатством и так же легко найти его снова, он не способен изменить лишь одной вещи - своего призвания воевать. Без риска, без каждодневного совершенствования своего характера и тела, он бы скоро погас, увял, и потерял бы способность так четко, ярко и красиво любить. Любить и жить.
– Стал бы пенсионером?
– Гала прищурила глаз и крепче сжала руку матери.
– Да, что-то типа того. Рыцарем на пенсии.
– Двойное молочное лезвие фар уткнулось в покинутую нами пустоту. Я развернулся и шел, пряча своих девчонок в собственной стремительной тени, до тех пор пока машина не проехала.
– Hу, так вот. Он приехал и пытается теперь объяснится со своей любимой. Он пытается объяснить ей, что любит ее, и что она не должна сопротивляться его любви. Он определенно преследует свои шкурные интересы она самая желанная для него женщина, и он хочет ...ммм.... поцеловать ее. Она же знает, что если он ...хм... поцелует ее, то она уже будет не способна сопротивляться его любви, а значит, когда он в следующий раз отправится на войну, ее опять ждет эта страшная, почти смертельная боль. И эта ее усталость от боли и память о ней, мешают ей решиться и отдаться своей любви и его поцелуям. И вот, он пытается переубедить ее. Весьма неумело, кстати, грамотный мужчина на его месте вел бы себя иначе, но, что поделаешь, такой он герой.
– Я оглянулся по сторонам - еще минут десять можно идти до критического участка пути, до места, где уже нужно умирать. Где приходит время расставаться.
Я придвинул руки к груди, имитируя хватание за раненное сердце, а потом протянул их к Еленушке.
– Послушай, каждый раз, когда я уезжаю, ты прячешься от меня. Ты возводишь вокруг себя огромную стену. Я приезжаю и ломаю ее, мне не впервой крушить стены, но в этот раз, ты построила вокруг своего сердца огромный замок. Замок украшенный множеством разноцветных башенок и флигелей. Толстые стены, ров через который нужно пробираться два дня, толпы готовых встать на защиту и дать отпор грабителю и, черт возьми, уже почти насильнику. Hа каждой башенке ты поставила по флюгерочку - которые все показывают в разные стороны, но все показывают неправильно. Ты построила этот замок и ты наслаждаешься своим творением. Ты уже полюбила его. Ты полюбила свою клетку. Ты полюбила свои костыли.
– Лапушка, задумчиво глядевшая на свои ритмично белеющие на фоне асфальта босоножки, при упоминании о костылях подняла подозрительно блестевшие глаза на меня. Она знала, в каких случаях я упоминаю о костылях, не ошиблась и на этот раз. Я сделал круговой жест кистью руки - "я понимаю, но я должен это сказать".
– Это как религия, Лейла.
– Вот и имя приплелось.
– Когда ножки твои переломаны, я знаю, это больно, невыносимо больно, тогда костыли нужны тебе. Без них, ты не сможешь ходить, ты будешь ползать. Hо, когда боль прошла, когда ожили не только ноги, но и крылья, отбрось их. Костыли помогают ходить, но мешают летать. Отбрось их. Сломай свой замок сама. Разрушь его. В мире не найдется крепости, которой я не смог бы взять, не штурмом, так осадой, хотя, я предпочитаю быстрый бой. Hо, боюсь, если я сам разломаю твой замок, ты возненавидишь меня. Я боюсь потерять твою любовь, а не твоей ненависти. Я слишком дорожу тобой, чтобы дать судьбе хоть один шанс разрезать нас на две половинки. Я буду любить тебя независимо от того любишь ты меня или нет, и когда я на войне, я все равно сражаюсь за тебя и я чувствую, как моя любовь к тебе делает меня сильным. Сильным и непобедимым. Я могу любить тебя и находясь на другом конце земли, но я возвращаюсь для того, чтобы насладиться твоей, именно твоей любовью, и отдать тебе свою любовь, свое сердце, свое тело, свою душу.