Останусь пеплом на губах...
Шрифт:
На рукоять пистолета.
Ствол упирается мне в лоб. Размытые очертания рукава серо-землистой ветровки. Холодный металл ствола обжигает кожу, размечая цель выстрела.
— Не кричи, если не хочешь почувствовать семь грамм свинца, — в голосе бывшего охранника Проскурина безнадежный лед.
Пистолет с глушителем. Я закричу – он выстрелит, затем успеет скрыться.
= 38 =
Когда
Давлат не церемонится с указаниями , следовать за ним. Дуло пистолета втыкает под рёбра и обнимает. Его пальцы, смыкаясь на моей шее, прикрыты волосами. Сторонним наблюдателям не понять, какой болевой приём он использует для принуждения. Пережимая сонную артерию, физически превращает меня в вялый овощ. Нажми он чуть сильнее — я отключусь, но он расчётлив.
Плетусь за ним, как усмирённая транквилизаторами пантера. Ноги и руки болтаются резиновыми плетьми, пока спускаемся по лестнице через два этажа к пожарному выходу. Затем, к его машине, припаркованной за воротами, вне пределов видимости камер. Красноглазые разведчики остаются левее.
Север не сможет вычислить по записям, кто причастен к похищению.
Дыхание сбивается, но я заставляю себя не паниковать.
В голове пульсирует одна мысль: «Сохраняй ясность. Наблюдай. Запоминай». Каждая деталь может стать ключом к выходу, которого нет.
Без лишних слов доходит, куда меня нацеленно волочёт охранник. Его глаза пустые. Бездушное бронированное стекло, через которое не пробиться с просьбами. На эмоции выводить тоже бесполезно. Насколько мне известно, мышление таких механизированных солдафонов, когда они переключаются в режим исполнения миссии, заточено лишь на одной функции — исполнить задание.
Всё так банально.
Какие бы мотивы ни вынудили Давлата встать против хозяина, огромные деньги Лавицкого, назначенные за моё возвращение, переиграли ставку.
А я не бравирую жертвенностью. Движет желание увести его подальше. Кто знает, в чём его таланты, — и, возможно, устроить бойню в клинике не составит труда.
Север кинется под пули. Мне с ходу прилетит выстрел — кто тогда встанет на защиту нашей малышки? Если фильтровать зло… Но это уже оговорка. Чистилище нас не балует солнечными лучами.
Живём во тьме и даже как-то научились определять без приборов ночного видения, какой шаг безопаснее делать следующим.
Не разочаровывай меня, девочка. Не кусай руку помощи. Стань покорной куклой, и тогда…
Тогда, как и прежде, мне предстоит наращивать пластик и улыбаться сквозь намордник. Заново накинутый поводок сводит горло спазмом. Пальцы Давлата прорывают мелкие сосуды на шее, оставляя тонкую кожу целой.
Мне так привычно истекать внутри кровью, почти незаметно. И я не шугаюсь, когда болезненные разрывы повсеместно выпускают ливни кислоты.
Тело печёт. Горит. Душа истязает сама себя в синем пламени. Нервы
Давлат грубо толкает меня в салон , но без лишней жестокости, выполняя привычную работу. Хлопает дверцей, обходит машину и садится за руль. Его профиль соткан из жёстких линий, холодный взгляд, ни тени эмпатии. Он не смотрит на меня, но я чувствую, как его присутствие придавливает невидимой плитой.
— Хорошая выдержка, не свойственная для бабы, привыкшей манипулировать, — Давлата выводит из строя моё повиновение.
Покорно высиживаю, склеив ладони в лодочку и всунув их между колен. Как примерная ученица, прошедшая все возможные курсы у деспотов, тиранов и абьюзеров, догадываюсь, к чему ведут скандалы без должного вооружения.
Куклы в клетках выдрессированы затыкаться по необходимости. Вот только веки мои раскрыты на окружность монеты.
— А есть стандарты, как вести себя, когда мудак с пистолетом тащит в неизвестном направлении? Инструкцию скинь, почитаю, чтобы в следующий раз не облажаться и вопить сиреной, — синхронно с набранным вдохом приглушаю голос.
Радости упиваться брызгами отчаяния — я не доставлю.
— Что лишний раз подтверждает слухи, — пространно режет визави, удостоив прямым взглядом.
Лучше бы он осыпал дорогу бессердечностью, чем хоронил меня под камнепадом открытого неприятия. Так вычурно пренебрегают представительницами древнейшей профессии, торгующими собой за еду на обочине трассы. Плечевые, кажется, и не кажется, что Давлат вписал меня в тот же список.
По праву того, что одежду я сменила, но ярлык остался, и никакой очиститель не смоет позорное клеймо.
— Верить слухам, как и распускать их, — удел вечно ноющих приспособленцев. Когда ты сам ни хуя не способен принимать решения, довольствуешься приказами. Сидеть! Лежать! Лизать чью-то задницу, не вдумываясь, сколь на ней дерьма, — травлю хлестко, потому что команду «уничтожить» охранник не получал.
Ему нет резона со мной возиться. Машина пересекает кольцевую развязку, пристраиваясь в правый ряд. Последние сомнения стекают холодком по пальцам на ногах. Поджимаю стопу в обуви, чтобы хоть как-то согреть и не получить обморожения. Маршрут красноречиво выстроен к особняку Арса.
— Красивая токсичная дрянь не брезгует матом, — выдавив щедрый «комплимент» с какого-то перепуга, Дава осуждает за бранное словечко.
— Деньги ведь не пахнут. Купишь с выкупа домик в Испании и начнёшь охмурять местных красоток, забывая упомянуть, что ради сытого существования лишил шестимесячную девочку матери, — выпихнув бойко, продолжаю отсекать причинно-следственную связь.
Отрицать, что сдыхаю, отдаляясь от клиники. Думать, как моя доченька заходится без меня плачем, подобно самосожжению. Я вроде и сталь, но температура во внутреннем крематории зашкаливает. Почти дотла. Практически в пепел обгораю, не понимая, как позвоночник выдерживает и не рассыпается под тяжестью веса.