Остров
Шрифт:
А я работать сам не хотел. Раньше остров выдерживал до двадцати тысяч оленей. Самые бедные имели по 100–120 оленей, все оленные были. Тот, кто 200–300 имел, не считался богатым. Но тогда оленей пасли, следили за ними. А сейчас стада распустили, бригадир и не знает, где они. Если у него спросить, где стадо находится, особенно в феврале-марте, так он и сам не будет знать…
А раньше каждое утро стадо сгоняли, вылавливали упряжных, стадо тут же отгоняли. Стадо дружно двигается. К лежке готовится: бока чешут, рога чешут. Половина стада легла уже. Остальных подгоняют поближе. На Кривом озере раньше стояло три стада. И не помню, чтобы стада смешались друг с другом. Или чтобы мох выбили
А сейчас…
Раз приехали два пастуха с ночного дежурства, собираются ехать в поселок Бугрино. Пастух Митрий поймал в корале тех же оленей, на которых только что его товарищ приехал с дежурства. Усталых поймал и запряг, чтоб им дальше ехать. Вот такие никчемные пастухи стали. А раньше как ты мог оленей разводить, если не знал в лицо их всех.
Один шаман, Амгалев, решил пугнуть старушку, которая очень была ругачая. Он превратился в подземного хора (мамонта) ночью. А жена этого шамана говорит: страшно с тобой рядом спать; ты что-то ночью творишь, а я думала, ты рядом спишь; тело есть, а душа где-то бродит…
Другой шаман, Проня, увидел во сне, что тот подземным хором пошел пугать старуху. И сам обернулся белым медведем и пошел ему навстречу. Но подземный хор долбанул этого медведя по шее. Когда утром они проснулись, у Прокопия сильно шея болела. И он пошел на поклон к тому шаману, чтобы тот его вылечил. Сказал: «очень сильно ты меня стукнул». А тот говорит: «Я ведь пошутил только. Шутя тебя по затылку ударил». Они друзья были, жили в одном стойбище.
Перечисляет поселковых шаманов. Бабушка Нати (Наталья), бабушка Сани (Александра), Афанасий, Кузьма – это все были шаманы после третьей рюмки. Шаман Кузьма мне угрожал: если не нальешь рюмку, придут семь русских богатырей, тебя на семь частей разорвут у меня на глазах, так что наливай, дед! (Смеется). Я никаких шаманов не боюсь, как старик Удоси.
Удоси ни в кого не верил, ни в шаманов, ни в чертей. И я такой же. Удоси сказал одному шаману, который грозил ему болезнью: назначь день. Если в назначенный день умирать буду, то поверю, что ты шаман, а так болезней много. Тот сразу замолчал.
Один шаман, из новоземельских (раньше был морской рейс Архангельск – Бугрино – Новая Земля и новоземельских много у нас бывало) мне говорит: разрежь меня на семь частей – и я снова срастусь. В сильном подпитии он был, я ему не поверил. «С чего я начну? – говорю. – Голову тебе сначала отрезать, или ногу? Или лопатку? Я все-таки сомневаюсь…»
Тот отрезвел, говорит: «Ладно, раз сомневаешься, тогда не надо».
Все хотят быть шаманами, но настоящих шаманов очень мало. Большие шаманы о своей силе ничего не говорят – что могут, чего не могут – вообще молчат. Говорить – значит, силу тратить.
Один холостой мужик, когда надоело ему холостовать, жену себе вырезал из корня дерева. За жену он сам говорил, а за себя тоже сам отвечал. И вот однажды он пришел с охоты, а корень спрашивает его: «Ну, что ты добыл?». Он говорит: «Ничего». Тут корень говорит: «Ну, раз ничего, я тебя съем сейчас». Он испугался, корень изрубил в щепки и сжег в огне.
Как гусей делили. Много гусей набили. А дележка гусей так идет: всех сваливают в кучу, а охотники встают в круг. Кричат: «Взяли!» – схватил гуся. «Взяли!» – еще схватил. «Еще взяли!» – так до четырех раз. А потом берут те, кому надо, у кого семья большая, потому что им не хватает.
Охотились с русскими. Я глянул: русский начальник такого гуся жирного
Есть такая у нас борьба: перетягивание друг друга через нарты за ремень. Павел Соболев вызвал меня, поставил пять оленей: «У нас, говорит, года проходят, а мы еще не мерялись силой, давай посоревнуемся». Я согласился. Соболев вызвал, а ремень не взял. Если ремень взял – при свидетелях – все, не отступайся. Проиграешь – проиграл. И что-то он передумал: «Ты, говорит, хорошо питаешься, а мы кое как, и силы-то нету…» И отменил это дело…
Кобелек взят был у русских щенком, очень быстро бегал и догонял запросто лисиц (лиса вообще быстро сдается: километров 15 пробежит, потом ноги задние устают, волочиться начинают). Сделал его охотничьей собакой, а на оленя не пускал, потому что он и оленя запросто заганивал. Весной он однажды погнался за быком, загнал его насмерть: у него ноги сделались как палки, судороги.
Звали его Ямдо («короткошерстный»). Как-то раз на охоте заметил я, как охотник, Ефим, гоняет лису. Ямдо увидел лису, догнал, увел от него, схватил, пару раз встряхнул за шиворот, как кусок шкуры – и все, лиса готова. Принес в чум.
Двух черных песцов он догнал.
Я его любил и берег, ноги особенно. До места охоты на нартах возил.
Судьба его такая: во время войны у школы кончились дрова и по всей тундре собирали собак для упряжек, возить с моря дрова. И Ямдо забрали. Он сумел из поселка сбежать, да, видно, был голодный, почуял песцовую приманку и попал в капкан. Так и замерз.
В тридцатые годы был охотник такой, Большаков. Он отличался тем, что ездил без хорея [65] . В те времена олени были быстрые, выносливые. У меня оленей для лихой езды не было, да я и не старался иметь, старался иметь оленей транспортных. У нас был олень, по силе подобный лошади. Так и не смогли подобрать ему пару: он в упряжке любого оленя мог заморить.
А во время войны, в 44–45 годах, когда с русскими геодезистами работали вместе, уже была у меня упряжка оленей ездовых, очень быстрых. Капканы проверять на них было нельзя: они от остановок бешеными делались совершенно. И вот на этой упряжке один раз с начальником экспедиции, Аркадием, поехали в поселок на брагу. Обратно ехали с глубокого похмелья. И олени понеслись. Аркадий кричит: «Потише нельзя ехать?!» Вперед смотреть – снег в лицо летит, назад – голова кружится, руки замерзли…
65
Хорей – шест для того, чтобы погонять оленей.
– Да я, – кричу, – не гоню их, они сами так идут. И будут идти, пока не пробегутся как следует.
Аркадий после этого боялся их. Говорил: «У тебя, Никита, сколько оленей, а ты все этих запрягаешь».
После Аркадия на тех же оленях поехал сватать Костю (у него жена умерла) к старику Ваньке (у него дочь была вдова). Костя непутевый мужик был. Посватал его, сели в нарты обратно ехать, тронул оленей – глядь – а Кости нет. Из упряжки выпасть было величайшим позором. Это значит, вообще ни на что не годный человек. А Костя еще лежит в снегу, руки-ноги задрал.