Остров
Шрифт:
— Аита, мой малыш…
Он расслабил мускулы, открыл глаза и принялся считать до десяти, но тут же сбился со счета и соскользнул в темноту; казалось, он снова вязнет в ней, все опять стало реальным: вот стоит Тетаити, он прижимает к груди ружье, сердце у Парсела сжимается — вот — вот вылетит пуля, надо говорить, говорить..
— Омаата…
— Мой малыш…
Он с усилием произнес:
— Под баньяном…
— Что под баньяном? — спросил далекий, далекий голос Омааты.
Он снова скользил,
— Когда я вышел из пещеры…
— Да, — сказала она, — да… У тебя были очень красные плечи, мой петушок.
У него были красные плечи. Эта подробность вдруг стала очень важной. Он не двигался, но видел себя, видел, как он поворачивает голову. Красные. Красные. И лопатки тоже красные. Он громко сказал: «У меня были красные плечи», и ему показалось, что он понемногу выбирается из тины, в которой завяз.
— Ты мне сказала…
— Я ничего не говорила, сынок.
Он бессвязно пробормотал:
— Ты мне сказала: война еще не кончилась…
Он ждал. Омаата не отвечала, и — странное дело — молчание Омааты окончательно разбудило его.
Он заговорил:
— Ивоа сказала: «Тетаити еще хочется тебя убить».
Омаата недовольно буркнула:
— Она так сказала?
— Сегодня, когда приходила ко мне.
Омаата промолчала. Он продолжал:
— Она сказала неправду?
— Нет.
Невозможно было произнести «нет»
— Ты тоже это знала?
— Да.
— Откуда ты это знала?
— Я знала.
— Откуда ты это знала? — повторил он с силой.
Волна радости нахлынула на Омаату: Адамо говорит с ней строго, как танэ. А какие у него глаза!
— Он поносит головы, — покорно ответила она.
— Каждый день?
— Да.
— Все головы?
— Да.
— Даже Ропати?
— Да. — И добавила, немного помолчав: — Тетаити не злой человек.
Странно. Почему она это сказала? Что она старается ему внушить?
Он продолжал:
— Есть ли между головами Уилли и Ропати пустое копье, которое ждет головы?
— Да нет же! — взволнованно воскликнула она. — Кто тебе сказал? Никогда не было! Нет, нет! Быть Может, Тетаити и задумал тебя убить, но этого он никогда не сделает! Ауэ, оставить копье для чьей-то головы!
По ее тону ясно чувствовалось, что это было бы пределом бестактности, грубейшим нарушением этикета, низостью, недостойной джентльмена. Парсела это чуть-чуть позабавило. И этот проблеск веселости доставил ему удовольствие. Он глубоко вздохнул и подумал: «Я не трус».
И продолжал:
— Что случится, если Тетаити меня убьет?
Последовало долгое молчание, затем она сказала осторожно
— У него будут большие неприятности.
Вечно эти недомолвки, умолчания…
— Какие неприятности? — жестко спросил Парсел.
Несмотря
— Неприятности, — повторила она коротко.
Парсел поднял голову, словно мог ее разглядеть в темноте.
— Он знает об этом?
— Да.
— В таком случае зачем ему меня убивать? Я уезжаю. Убивать меня теперь бесполезно.
Омаата рассмеялась тихим, горловым смехом.
— О мой малыш, когда мужчина становится воином… — Она не закончила фразы и продолжала: — С Ваа ты поступил хорошо.
— Ты уже знаешь?
— Все женщины знают. — И добавила: — А завтра узнает и Тетаити.
Он вскинул голову. Странно, откуда у нее все эти сведения.
— От кого?
— Ты знаешь, от кого.
Помолчав, он спросил:
— Она уже играет с ним?
— Будет играть.
Омаата добавила:
— Завтра вечером. Тумата сказала: завтра вечером. Не позже. Тумата сказала: больше она не станет ждать. Завтра вечером она пойдет в «па».
Молчание затянулось, и Парсел уже подумал, что Омаата уснула. Вдруг ее широкая грудь заколыхалась у него под головой.
— Почему ты смеется?
— Аита, аита, человек… — И пробормотала: — Завтра ты узнаешь, почему я смеюсь.
Она положила свою большую руку ему на голову и стала нежно поглаживать его волосы.
В утренние часы Парсел закончил выпиливать бимсы для палубы. Перед полуднем женщины ушли, а он отправился в пристройку, чтобы принять душ, пока Итиа не принесла ему обед. Он услышал, как дверь в хижину открылась и захлопнулась, обтерся и, выйдя из пристройки, натянул брюки на солнцепеке. С минуту он постоял, как бы купаясь в горячем потоке, жар разливался по его мускулам, он проголодался и чувствовал себя бодрым, освеженным. «Итиа!» — весело крикнул он. Никто не отозвался. Он обошел хижину по саду. Раздвижные двери были широко раскрыты. Расставив колени, на его кресле неподвижно восседала Ваа. Из-под полосок коры на юбочке выступал громадный живот. Влажными глазами она рассматривала этот лоснящийся купол, легонько растирая левой рукой правую грудь.
— Где Итиа? — спросил Парсел нахмурившись.
— Это я принесла тебе рыбу, — сказала Ваа, указывая рукой на стол.
— А где Итиа? — спросил Парсел, входя в комнату. — Она рассердилась?
— Нет.
— Почему же она не пришла?
— Это я принесла тебе…
— Знаю, знаю, — перебил он, нетерпеливо махнув рукой, чтобы она замолчала.
Он подошел к столу, запах рыбы с лимоном был весьма соблазнителен, а Парсел был голоден, но не решался приняться за еду.
— Послушай, Ваа, — начал он терпеливо. — Вчера Омаата, а сегодня Итиа. Почему же Итиа не пришла?