Остров

Мерль Робер

— Чувства! — презрительно буркнул Маклеод. — Какие еще чувства?

— Злоба, ненависть…

— Против меня?

— Против вас, против Смэджа, против всех перитани

— И против вас тоже?

— И против меня тоже.

— А почему против вас?

— Они не понимают моего поведения по отношению к вам.

— Ну, за это я их винить не могу.

И Маклеод расхохотался скрипучим смехом, прозвучавшим, впрочем, фальшиво. Парсел заговорил снова:

— Они считают, что мне следовало объединиться с ними, чтобы вас свалить.

Наступило молчание, потом Маклеод сказал:

— Именно

так я бы и поступил на вашем месте. И точно так же поступил бы Бэкер, не будь он вашим дружком. Вы мне скажете; «Таков уж я, Парсел, и такова моя религия». Я двадцать лет шатался по белу свету и ни разу не видел, чтобы религия хоть на грош изменила человека. Плох он, плохим и останется с Иисусом Христом или без Иисуса Христа. Причина? Сейчас скажу. Насчет песнопений, — добавил он, сложив на груди руки, как покойник в гробу, — это еще куда ни шло. Но вот насчет поступков — шиш! Итог: на десять тысяч человек только один какой-нибудь сукин сын принимает религию всерьез. И в данном случае — это вы, Парсел. Повезло мне, что я на такого напал! Заметьте, это я ценю, — добавил он многозначительно, но Парсел так и не разобрал, говорит ли он насмешливо или с уважением. — Если бы не вы, сейчас в лагере черных имелось бы целых три ружья…

Маклеод прищурился так, словно солнце било ему в глаза, но сквозь неплотно прикрытые веки пронзительно взглянул на Парсела. Парсел уловил этот взгляд, и его словно оглушило. Оказывается, Маклеод не так уж убежден в его нейтралитете, как уверяет. И пришел он сюда прощупать почву. «Но в таком случае, — подумалось Парселу, — вся эта игра в обаяние, дружеский тон, похвалы моему плотничьему искусству, комплименты моей религиозности — значит, все это комедия? А ведь говорил он вполне искренне. Готов поклясться, что он говорил искренне». Парсел громко глотнул. Вечно он доверяет людям, слишком доверяет. И снова попался в западню, уже в который раз!

— Я не подыму против вас оружия, если это вас беспокоит, — с раздражением произнес он. — А что будут делать Джонс и Бэкер, не знаю, не спрашивал.

— Меня это не беспокоит, — протянул Маклеод, — просто я сказал вам то, что думаю, Парсел; мне противно, когда белые объединяются с черными против парней своей расы.

Парсел побагровел от гнева и глубже засунул руки в карманы.

— Вы мне омерзительны, Маклеод, — крикнул он, и голос его дрогнул.

— И вы еще осмеливаетесь читать мне мораль после всего, что натворили здесь! Это гнусно! И запомните, никакой солидарности между нами не существует. Я считаю вас виноватым от начала до конца! Вы издевались над таитянами, вы их ограбили, оскорбили, а теперь…

Он запнулся, не находя слов, потом снова негодующе крикнул:

— Да, да, это мерзко! Мерзко обрекать остров на поток и разграбление, лишь бы удовлетворить свою алчность! Вы сумасшедший, Маклеод! Вы преступник. Именно так. Я пальцем не пошевелю против вас, но если таитяне вас убьют, я даже слезинки не пролью, так и знайте!

— В добрый час! — с великолепным хладнокровием ответил Маклеод.

Он улыбнулся, вытянул длинные ноги и встал с земли. Его высокий силуэт, четко вырисовывавшийся на фоне залитого солнцем неба, показался Парселу неправдоподобно тонким.

— Искренность прежде всего, ведь верно? —

произнес Маклеод дружески. — И я благодарю вас за ваши добрые пожелания… Но не беспокойтесь обо мне. Возможно, из меня получится неплохой скелет, но, боюсь, завтра вам еще не придется листать вашу библию и читать молитвы над моим трупом. Нет, мистер! Я буду начеку. Берегитесь папы Маклеода, он издали заметит лезвие ножа и сам в нужную минуту нанесет удар. А что касается войны с черными, так вы говорите: «Это, мол, ваша вина». Ладно, допустим, что моя. Но рано или поздно война начнется. Видели вы когда-нибудь страну, где нет войны? И я вам вот еще что скажу, Парсел, вы, может быть, не заметили, что наш остров слишком мал. Уже сейчас он мал для нас. А что же будет с нашими детьми? Итак, я за войну! Хоть место расчистится. А потом можно будет спокойно вздохнуть.

— Лишь при том условии, что расчищено место будет не за ваш счет,

— холодно бросил Парсел.

Эта фраза, видимо, произвела на Маклеода большее впечатление, чем все предыдущие тирады Парсела. Он моргнул, отвел глаза и замолк.

— Не старайтесь меня запугать, — прогремел он вдруг.

Парсел взглянул на него. Если Маклеоду не по себе, то полезно, пожалуй, еще подбавить.

— Маклеод, — заговорил он, — я сейчас скажу, в чем ваша слабая сторона. У вас нет воображения. Вы не способны представить себе собственную смерть. А только смерть таитян.

— Но ружья-то у нас, — сказал Маклеод, уставившись в землю.

Парсел тоже поднялся.

— Ваши ружья вам не помогут, — живо возразил он. — Вы считаете, что, имея ружье, вы непобедимы. Заблуждаетесь, Маклеод. Вы даже не представляете себе, как вы глубоко заблуждаетесь. Поверьте мне, я своими глазами наблюдал на Таити войну между двумя племенами. Таитянские воины обладают нечеловеческой хитростью. Вам нанесут удар, а вы не успеете даже заметить.

Маклеод пожал плечами.

— У нас ружья, — повторял он, нахмурившись.

Он замкнулся в себе, в свою скорлупу и был теперь недосягаем для страха, а тем более для мысли.

Повернувшись спиной к Парселу, он собрался было уходить, потом вдруг спохватился и сказал потише:

— Джонсон мне говорил, что вы в прошлом месяце вылечили его от лихорадки.

— Да, — удивленно вскинул на него глаза Парсел. — Но ведь я не доктор.

— А что вы об этом скажете ?

Маклеод протянул правую руку. Она распухла, а в центре опухоли виднелось алое пятно.

— Что это? — тревожно спросил он. — Не феефее? [17]

17

Элефантиазис — слоновая болезнь.

Парсел издали разглядывал руку, потом, подняв глаза, в упор посмотрел на Маклеода. И был поражен его неестественной бледностью. Маклеод готов рисковать жизнью за лишний акр земли, а тут испугался обыкновенной болячки.

— Это фурункул, — сказал Парсел. — Феефее редко поражает руки. Не заметили вы опухоли на половых органах?

— Нет.

— Обычно болезнь начинается именно там. А иногда на ногах.

— Значит, — Маклеод облизнул пересохшие губы, — это обыкновенный фурункул?