Остров
Шрифт:
Подошел цыган предложить контрабандные часы, и мы дали ему на рюмку, чтобы отвязаться от него. Долорес закурила сигарету и пыхнула дымом:
– Ты не в ладах со своим мужем, да?
– Да.
– Я это поняла… Мы с тобой не рождены для замужества.
Смеясь, я спросила, для чего же мы рождены.
– Не знаю. Иногда я часами думаю об этом и не нахожу ответа. И все же мы стоим больше мужчин.
Я сказала, что в любых ситуациях мы оказываемся сильнее и, обнаружив это, не можем им простить.
– У женщин слабая память, и уж если они забывают, то основательно.
Долорес
– Интересно, что говорят о нас Рафаэль и Роман, как ты думаешь?
– О, – заметила я, – они не так откровенны.
Остаток ночи мы почти не говорили. Мансанилья понемногу оказывала свое действие, и сон совсем пропал. К нашему столу подошла Бетти и, давясь от смеха, рассказала о своей беседе с лейтенантом жандармерии, который явился к ней от имени местных жителей с просьбой оставить в покое рыбаков.
– Я сказала, что только в одном Торремолиносе потратила больше денег, чем правительство моей страны во всей Испании, и он заткнулся… Бедняга не знал куда деваться!
По пляжу шли женщины с корзинами и ведрами. Приближалось время возвращения рыбачьих лодок, и надо было нести рыбу в ледники. Был тот странный предрассветный час, когда бодрствуют только те, кто встал спозаранку, и те, кто провел ночь без сна. Ночь еще не кончилась, а солнце уже окрашивало горизонт.
Долорес казалась утомленной, и мы вернулись к машине. Я думала, что мы забрались куда-то далеко, и была поражена, почти тотчас же очутившись у своей ограды. Рафаэль еще не вернулся. Гараж был пуст, и в саду щебетали первые птицы. Долорес слегка коснулась губами моих губ и, когда машина тронулась с места, пожелала мне доброй ночи.
Утром, когда я еще спала, в комнату вошла Эрминия.
– Какая-то сеньора хочет поговорить с вами.
Я подумала сначала, что это Магда или Долорес, но было еще слишком рано, чтобы идти на пляж. Часы показывали только половину десятого. «Кто бы это мог быть?» – спрашивала я себя, натягивая халат. Голова была тяжелая, но принятые перед сном содовые таблетки сделали свое дело, и в общем я чувствовала себя сносно.
Внизу, в вестибюле, я увидела средних лет некрасивую даму в темно-синем костюме мужского покроя. Ее голос дрожал от гнева, когда она объявила, что является членом общества охраны животных и что дети стреляли в ее голубей. Она грозила подать жалобу. Мне не понравилась ее кислая физиономия, и я с улыбкой сообщила ей, что мои племянники действовали в целях защиты, ибо ее голуби клевали наши цветы, а я состою членом общества охраны растений. Эрминия присутствовала при нашей беседе с выражением тупого удивления на лице, и я попросила ее проводить даму до калитки.
Вернувшись в комнату, я попыталась заснуть, но это оказалось невозможным. Вторжение соседки вывело меня из равновесия, и я почувствовала прилив нервной энергии. Чтобы успокоиться, я приняла теплую ванну и попросила Эрминию принести кофе.
Было великолепное безоблачное утро, и сверкающее солнце уже взобралось на вершины деревьев. Вилла стояла всего в ста метрах от моря. Шесть дождливых парижских зим совершенно изменили мое отношение к климату, и теперь мне, как иностранке,
Тщательно завернувшись в мохнатый халат, я вымыла лицо и, надев купальник, спустилась в сад. Опасаясь последствий визита покровительницы животных, дети где-то спрятались. Я позвала их, но они сделали вид, что не слышат. Рафаэль не ночевал дома. Гараж был пуст, и я уже собралась взять шланг, чтобы полить газон, когда калитка отворилась и вошла Магда.
На ней была голубая пляжная кофта, весьма фамильярно она расцеловала меня.
– Хороша же ты! Тебя все искали… Куда вы девались?
Я сказала, что у меня закружилась голова, и Долорес предложила мне проехаться.
– А Лаура? Она ездила с вами?
– Нет.
– Ты бы хоть меня предупредила, девочка. Я решила, что вы все трое ушли с Романом…
Ее любопытство, видимо, еще не было удовлетворено и, выждав некоторое время, она спросила, не были ли мы в Малаге.
– Долорес водила меня в один из баров Кариуэлы, который открыт всю ночь… Мы пробыли там до пяти.
Магда изобразила капризную детскую гримаску.
– Однако это очень мило с вашей стороны! Я уже давно до смерти хочу туда сходить, а Мигель меня не пускает. Он говорит, что мне там нечего делать. Ну что, это действительно так ужасно, как рассказывают?
Я ответила, что бар мало чем отличается от остальных, хотя имеет нечто свое: там много рыбаков и иностранцев, и все очень дешево.
– Вы должны как-нибудь взять меня с собой, – вздохнула она. – Мигель всегда говорит, что я слишком любопытна, и это правда. Если уж мне чего-нибудь захотелось, я способна на любую глупость… Словно восьмилетняя девочка.
Я обещала ей, и, захлопав в ладошки как ребенок, она сказала, что ловит меня на слове.
– Я скажу Мигелю, что поеду с вами в Малагу, и только потом все расскажу… Бедняжка такой добряк… Он будет очень смеяться, когда узнает.
Я сказала Эрминии, чтобы меня не ждали к обеду, и мы пошли вниз по улице. Соседние кварталы были заражены строительной лихорадкой. Рабочие ходили по лесам, распевая во все горло. Пляж Кариуэлы был так же прелестен, как и накануне. Побеленные известью домишки рыбаков выстроились в ряд; на берегу виднелись вытащенные из воды баркасы, и мальчишки бегали среди парусиновых навесов или плескались у берега.
Магда была в довольно откровенном купальнике, подчеркивавшем бедра, и показалась мне молодой и хорошо сложенной. Я помогла ей расстелить полотенце, потом вынула из сумки крем от загара и тщательно протерла все тело. Она взялась натереть мне ноги. Я поняла, что ей хочется проверить, нет ли у меня раздражения кожи, вызванного ожирением, и, улыбнувшись, позволила ей это сделать.
– Я заметила, что ты вчера беседовала с Лаурой, – сказала она вдруг. – Что ты о ней думаешь?