Остров
Шрифт:
— Ну да, по этому радио вон говорили: президент банановой республики. Марионетка.
— Что еще говорили? — Глядя на раковину Чукигека, он вдруг заметил, что изнутри она похожа на беззубый младенческий рот.
— Политика Мамонта — политика колониализма. И еще… сейчас, сейчас. А, вот! Мамонт, этот злобный карлик, отщепенец, матерый уголовник и рецидивист… Рецидивист, еще в прошлом прославившийся черными делами.
— Беситесь, тираны! Знаешь такую песню?.. Не знаешь. Ну и правильно, тебе повезло. — "Сам ты злобный карлик!" — Мамонт увидел себя: вот он, маленький, сидит на дереве в джунглях,
— Ты теперь политик, дядя Мамонт, терпи, так положено. Еще вот интересное…
Почему-то только сейчас Мамонт заметил, что пацан все-таки немного пьян:
— Ладно, хватит. Давай, лети в свою Америку, повторяй подвиг Чкалова, — Он пододвинул к себе большую деревянную лохань.
"Извольте сожрать этот изысканный салат из молодых побегов бамбука, ваше превосходительство!"
"Пейзаж в окне!"
Под пальмой лежит в пыли, откуда-то взявшаяся здесь, незнакомая сука. По ее лиловому брюху ползают черные щенки. Собака равнодушно зевает, иногда вздрагивает и замирает, осмысляя укусы блох. Над ними, на стволе, — эмалированная вывеска "Резиденция губернатора Мамонта" Ниже- еще три такие же надписи: по-английски, японски и, кажется, по-китайски.
Поедая салат, он будто увидел себя со стороны: одинокий, потертый жизнью, немолодой мужик… — "Ест свой сиротский салат…"
Долго Мамонт идет по новой дороге В воздухе, над головой, корни деревьев висят Почву здесь подмывает приливом."И причем постоянно!.. Распутник — это тот, кто не знает своего пути. Куда я опять иду?"
Втроем они шли по колено в воде, отодвигая висящие на ветвях (или корнях?) высохшие плети морской травы. Наверху квакали какие-то твари.
— Только рыбы еще здесь на деревьях не живут, — заговорил Кент. — Не догадались еще…
— Погоди! — продолжал что-то рассказывать Козюльский. — Чего там ностальгия… Как он говорил: ностальгия — это когда думаешь, что вот вернешься на то же место, и вернется та же жизнь. А по прежней жизни всегда тоскуешь, какой бы она не была. Всегда она лучше кажется — так уж мы устроены. Это не я — это друг мой так говорил, Орест Чебаков, вместе в Ленинграде работали… Нет, не Арест, а Орест. О, о! Вот так…
— А я по этим местам всю жизнь скучал, — сказал Мамонт. — Хотя и не видел их никогда. Наверное, в прошлой жизни я был дикарем и жил где-то здесь. А может и не дикарем даже, а каким-то животным, попугаем каким-нибудь…
Голое, без коры, дерево, отполированное, как мебель. Специально прищурившись, Мамонт представлял, что двигается среди гигантских костей, — ударившись в воде о корень коленом, очнулся.
— …В прошлом году, тоже перед Новым Годом, встретил его, — продолжал Козюльский. — В Ленинграде, на Московском вокзале. Старый, желтый стал, в очках. Решил угостить его, водки взял. На свои. А он отказывается. Ты мне водкой не угрожай, говорит, — меня теперь только денатурат берет или спирт муравьиный…
— А я вчера в городе был, — заговорил Кент. — Смотрю, по Мейн-стриту дружок мой бредет с кульком наркотика. Отдохнули, побалдели от души… — Кент пропел чужим тоненьким
— Хорошая песня, — язвительно заметил Мамонт. — Запиши слова.
— В детстве брал уроки сценического мастерства, — Кент шел, подняв вверх незначительное свое круглое лицо. — Во Дворце Пионеров. Вот теперь сказалось… Глянь, гадость какая! — вдруг перебил он сам себя. — Мамонт, смотри: у тебя над головой. Ящерица, говорю. И здоровенная такая.
— Это хамелеон, — Мамонт прошел, не оборачиваясь.
— Сам ты хамелеон, ящерица это. Еще и с рогами. Как черт.
Кажется, непонятный лес заканчивался. Нужно было пройти здесь, под нависшим берегом, пересечь остров в ширину и подняться в гору, высоко. Расстояние — по местным масштабам. Мамонт уже месяц откладывал эту утомительную экспедицию. Теперь окончательно понадобилось получить у японцев-арендаторов обещанные деньги и заодно продать им, початую когда-то, бамбуковую рощу, восстановившуюся с невероятной быстротой. Оказалось, что для приближающегося новогоднего праздника почему-то нужны деньги.
— Всякая чушь в голову лезет… — продолжал Козюльский. — Вот помню, мы свиную тушу хотели украсть. Ну, это когда я на мясокомбинате работал. Посадили ее в грузовик, в кабину, проволокой прикрутили, пальто одели на нее, кепку…
Дорога шла вверх. Мизантропы карабкались по склону холма.
— …Вохр дверку отпирает и мене спрашивает: А это кто такой? Снабженец, говоришь? Больно курносый… Потом уже, когда сам в охране работал…
— Да! Скота и в мешке не утаишь… Все это чуждое нам буржуазное явление. Скажешь, не так? Чуждое. И буржуазное. И — явление, — Шедший впереди Кент остановился.
Мизантропы стояли на горбу острова, на обрывистом берегу.
"Остановка "Океан", — он оглянулся. Сзади осталась тропинка — молочно-белая нитка, вьющаяся по вершинам зеленых холмов. Далеко-далеко внизу — барак, превратившийся в спичечный коробок. Вокруг него ползающие мизантропы: похоже, там, внизу, играли в волейбол. Вот престали перебрасывать невидимый мяч через сеть, вывешенную для просушки, поползли в море, заболтались в воде. Для мизантропов их было слишком много — ,видимо, прибавились "городские" с материка. Одна козявка активно махала руками, совсем как Кент при разговоре, чем производила фантастическое впечатление, что это Кент и есть. — "Еще один?" — Мамонт покосился на спутников. Кент, карикатурно поднеся ладонь козырьком ко лбу, глядел в океан.
— В газете писали, — заговорил он, — можно воду океанскую вместо крови в человека заливать. В меня, кажется, однажды залили: лечили от аллергии. Кровь откачали, а вместо налили какой-то физраствор херов. Вот сейчас стою и думаю: а куда дели кровь мою?
— Опять планы обогащения? — заметил Мамонт. — Давай, принимайся лечить от аллергии. Качай из людей кровь и продавай. Когда умрешь, надо поставить тебе памятник — свинью-копилку.
Легкая неподвижная вода, постепенно темнеющая вдали, отчетливое пустое дно с тенями от плавающих надувных матрацев. Над самой ее поверхностью — две чайки, мчащиеся наперегонки. Пятна, покрывающие дно, выстроились в какое-то подобие иероглифа. Может даже имеющего смысл, этого Мамонт знать не мог.