Остров
Шрифт:
Двинуться сейчас — означало опять растревожить, немного притихшую, тлеющую боль. Он напрягся, заранее пытаясь парализовать ее каким-то усилием воли.
"Овеществляюсь, — Он даже заторопился, будто пытаясь кого-то обогнать. Почему-то больше всего было жалко старинный стаканчик в виде русского сапога. — И еще пожалуй?.."
Были еще круглые очки с темными стеклами и блестящей оправой пресловутого "желтого металла", вдруг даже действительно золотой. "Очки богатого слепца", как он их называл. Из всего только их почему-то не было жалко.
"Комплекс Акакия Акакиевича," — Душа вещей. Выжившие вещи, прошедшие с ним до конца.
Попытки внушить самому себе, что его чулан может еще и уцелел были бесполезны. Ощущение опаздывающего, вернувшееся откуда-то из цивилизованного прошлого, постепенно тускнело. Идти становилось все труднее — нога перестала сгибаться совсем. — "Все, я не на ходу, — Он остановился; боль вытеснила все, ворочалась, скручивая что-то внутри, горело лицо. — Тело, как непосильная обуза. Когда же это кончится?"
Сырой лесной сумрак вокруг. Где-то звучат вопли птиц. Во всем этом лесу нет механизма, предусмотренного для его, Мамонта, спасения. Дальше наткнулся на одинокий подсолнух, семечек в нем не было — в последний раз он проверил это неделю назад. И мысленно сразу приблизился к дому — оказалось, что был к нему ближе, чем ожидал.
Пошли хорошо знакомые, исхоженные, истоптанные места. Водяной буйвол, или, как его называли здесь, корейская корова, брякая жестяным колокольчиком, ходила невдалеке, вдоль зарослей. Равнодушно двигалась, жуя побеги бамбука. Маленькая, отчаянно худая коровка. — "Еда?"
Ствол его винтовки был направлен на жалкий ребристый бок, покрытый коркой высохшей грязи. Держа палец на спусковом крючке, он ощутил, как легко и одновременно тяжело — почти невозможно — превратить эту корову просто в кусок мяса, нужный ему сейчас. — "Нет, не нужный,"-решил он, сразу ощутив облегчение.
"Вот так и жил, никогда не мстил животным… Птицам, рыбам. Мухам даже", — Еле ковыляющий Мамонт уже с полчаса брел через эту поляну. Неестественно медленно приближалась какая-то, лежащая впереди, тряпка, теперь показавшаяся знакомой. Оказалось, что это его одеяло, которым он когда-то так гордился, втоптанное в землю. И дальше — его родное, сырое уже, тряпье, разбросанное в лесу. — "Ну вот, так я и думал…" — Сейчас он понял, что слышит шум ручья. До чулана было совсем близко. Сжал зубы, напрягаясь для усилия, которое почему-то считалось последним.
Крыльцо зияло свежим, выщербленным пулями, деревом. Да, здесь побывали и побывали уже давно. Сунув голову в дверной проем, он ощутил нежилой запах сырости, волглого тряпья — сразу ошеломил хаос. Крыша провалилась внутрь, там, впереди, — темно. Зачавкало под ногами, пробираться пришлось сквозь, свисающую сверху, мокрую солому. Опрокинутый стол, все, что было на нем, — на земле, растоптанное, раздавленное. На плите — горшок с плесенью внутри. В разломанной им лепешке — тоже плесень, какая-то экзотическая, серебристо-черного цвета.
За открытым окном — Нет, не открытым, выбитым — двигалось что-то живое. Большой попугай проворно переступал по ветке вниз головой. Впервые он видел попугая так близко. Серый жако с комичным румянцем, повернувшись профилем, глядел на него, блестя черной бусиной глаза. Почему-то именно сейчас
Костер, разожженный им перед хижиной, выделил совсем маленький, освещенный для него, мир. Вокруг — первобытная опасность. Все более явно, что там, в темноте, стоят враги и молча глядят на него. Себе он внушал, что не обращает на них внимания, отгонял эти фантазии.
"Фантазии ли?.. А вот дать себя зарезать, как Борис и Глеб, — реальный религиозный подвиг," — Вытянув ногу, осторожно разматывал повязку. Оказалось, что под ней колена уже не было. Незнакомая, чужая будто, нога распухла и оплыла, оказавшись теперь гладким лиловым цилиндром. Долго смотрел на свежее уродство.
"Нанести что ли себе сознательную неприятность?" — Достал из костра раскалившийся докрасна нож. Замер, не донеся его до поверхности кожи, маслянисто блестевшей при свете костра. Жег, был невыносим, сам жар, идущий от ножа. Нога вдруг затряслась, ее заколотило крупной дрожью. Какое-то время он сидел не шевелясь, сжав зубы. И не в силах оставить все так как есть, стал осторожно сгибать несгибающуюся ногу, достигая предела все усиливающейся боли. Опять замер, утер, текущую из открытого рта, слюну. Из разинутой раны теперь торчало что-то черное, видимо, этот самый осколок кости. Мамонт осторожно подцепил его ногтем — он почему — то свободно шевелился — и вдруг неожиданно легко вытащил. Сразу же струей потекла, побежала по ноге, темная кровь. С непонятным удивлением он видел, что держит пальцами кривой черный гвоздь.
От разворошенного костра остались только угли, тлеющие мерцающим и будто искусственным светом. Попугай, которого он надеялся запечь в глине, вовсе не испекся. Мамонт, преодолев отвращение, один, потом второй раз укусил горячее и будто слизистое мясо, не жуя, с трудом проглотил. Оно осталось совсем сырым и только воняло горелым. Закурил от головни сигарету, уцелевшую в чулане, замер, кутаясь в жесткое от грязи одеяло. Где-то на холмах умиротворенно звучали далекие редкие выстрелы, глухо, будто там выбивали ковер. Сегодня он столько раз покрывался потом и высыхал, что сейчас ощущал, что покрыт густой липкой коркой этого самого пота, незнакомо пахнущего, будто чужого. От недосыпания шумело в голове, ныло, изболевшееся сегодня от страха, сердце. Голова кружилась так, будто он стоял, качаясь, на краю пропасти. Это возня с костром и непропеченным попугаем несоразмерно утомила его, он почувствовал, что может, наконец, вот так, сидя, заснуть. Опустил голову на здоровое колено, стараясь не думать о незначительном, о том, что будет завтра с его почками и простатитом.
Уходя, он почему-то оглянулся. Там, где он лежал, в песке осталась лунка.
"След от моей дурацкой головы", — Он прислушался к себе, оценивая свои внутренние ощущения: что там внутри? Ломило все кости, но боль в ноге была совсем слабой. Сегодня в кустах неподалеку обнаружился его велосипед — азиатский вариант, с ящиком-багажником впереди. Туда он сложил кое-какое уцелевшее барахло и сверху — топор. Американская винтовка за ночь заржавела намертво, затвор не двигался. Топор, когда-то подаренный Белоу, остался единственным сомнительным оружием.