Остров
Шрифт:
"Почему-то такие непонятные встречи всегда случаются на вокзалах", — подумал Мамонт, вглядываясь в лицо Белоу и пытаясь вспомнить его.
— А я все видел, не очень-то спал тогда, — неохотно признался Мамонт. — Приехал в Ленинград, работать по лимиту.
Белоу вроде и не слышал его:
— Потом появился старик какой-то, представился тоже зеком, сталинским еще. Поддакивал, пойло его сосал. Вот так и наслаждались свободой два дурака. С трудом они столько пива преодолевали, тяжко им это веселье давалось. Потом молодой отключился. Полная нирвана. Старый тужился, пытался допить, но не осилил — сетку взял и ушел. И в ответ окружающие сдержанно посмеялись, — Кажется, Белоу никуда не торопился.
"Нет, это
Холодная прокуренная комната в общаге. Даже в памяти — сумрачная, без украшений, жизнь. Сидеть в общаге было бессмысленно. Вечером все расходились, хотя идти было некуда.
Белоу внимательно смотрел на него:
— Сколько, говоришь, тебе лет?.. Ну что ж, бывает. Много, конечно, но еще не смертельно.
Упоминание о своем, так внезапно наступившем, возрасте, вызывало у Мамонта внутренний протест, словно кто-то пытался обмануть его:
"Почему-то не чувствую себя стариком. Позднее развитие?.."
Ленинград оказался не большим дворцом, как он когда-то думал, скорее- большой коммуналкой. Для него, лимитчика, Ленинград оставался декорацией, а ленинградцы — прохожими. И общий город не объединял их, как он ни старался. Вдруг выяснилось, что в одном городе можно по-разному жить, видеть разные улицы, дома, даже общие для всех проблемы Мамонта не касались. Холодная и неприятная, трудная и тоскливая, навязанная кем-то, жизнь.
— Лимит — это назначенный тебе уровень. Свой шесток. Вы не знаете, — заговорил Мамонт. — Помню, в общаге в нашей комнате окно разбили. Драка была. Так мы месяца два стекло не вставляли, подушкой окно затыкали. Однако уже ноябрь, холод даже алкоголики чувствовать умеют. Вот и собрались как-то ночью… Да нет, не покупать, в киоске стекло вырезали. Еще и милиционер за нами погнался, но убежали мы. Убежали и стекло не бросили, — последнее Мамонт сказал с непонятной ему самому гордостью. — Собственность — ,конечно, воровство. А ты знаешь, что такое отсутствие собственности? Это, брат… Это особое чувство, еще не воспетое поэтами, — голос его набирал силу. — Вот лежишь ты осенью в общаге или, скажем, в тюрьме. За стеной — холод, ветер. Ненадежная это стена… Я скиталец по специальности, я это знаю. А если в общаге тепла нет? А если вообще выгонят оттуда?.. Не из тюрьмы, из тюрьмы не выгонят.
— Да. Из тюрьмы не выгоняют, — задумчиво повторил за ним Белоу.
— Выгонят! Вот и нету тогда стены между тобой и энтропией.
— Мир мелких ценностей, — произнес Белоу. — Ладно, не волнуют меня твои житейские проблемы.
— Умный вы человек, но так и тянет дать вам совет… — пробормотал Мамонт и почему-то умолк.
В общаге, как и недавно в армии, много говорили о прошлом. Хвастались былым. Настоящего практически не было. Он стоит в трамвае, скомкав сетку с хлебом. Сырой разбитый железный ящик с людьми, мнимая близость к чужой, может быть интересной, жизни. Один час езды от московского вокзала до Ржевки. Долгий-долгий нудный путь. — "Шел трамвай, десятый номер…" — В книгах Ленинград был другим.
Кажется, были еще мечты о мыловаренном заводе. Откуда-то возникли слухи о том, что туда берут не имеющих прописки, о бешеных заработках для небрезгливых. Кажется, он надеялся, что, наконец, прочно осядет там, встанет на твердую почву, не хуже и не ниже других. На мыловаренном заводе он так и не побывал, и только прежние представления о нем, прежние воображаемые картины, сейчас возвращались откуда-то из прошлого.
Трясущиеся на конвейере, твердые кошачьи трупы. Стоящие у него рядком лиловорожие алкаши в кошачьих шапках. "Кошкодер" — это что-то удалое, отчаянное. Вращающиеся в голове лоскутья мыслей, слова вдруг сложились в что-то полуосмысленное, песню? неизвестно откуда возникла даже брякающая мелодия. — "Берегитесь, кошкодеры! Ведь опасность- это все-таки пустяк." — Лихая пропащая жизнь. Кипящая
Сбоку медленно приближался еще один, все сильнее пахнущий, остров.
— Если там еще уцелели люди, дикари, то какой это должно быть счастливый народ, — заговорил Мамонт. — Хотя, вообще-то, они друг друга ели.
— Везде и все друг друга едят, — сказал Белоу. — Вот в природе смерть — это не зло. Только нам, людям, бог велел убийства бояться. А чтоб жить, работать велел: обиделся, жлоб, за свое яблоко. Мы с тобой не часть природы, отрезанный ломоть, а для дикарей убийство и смерть — это спорт вроде. Когда в Африке был, негры говорили, что гориллы тоже люди и разговаривать умеют, но молчат, чтобы их работать не заставили. Оказывается, Дарвин не знал об этом, — Белоу помолчал. — Только на этом острове людей нет. Обезьяны может быть есть, не знаю.
— Почему нет?
— Потому что я не пускаю никого. Это мой остров.
Мамонт умолк.
— …Нет, у меня мало островов, — ответил Белоу. — Всего один. Тот самый.
Белоу прижался ухом к транзистору, покрутил колесико. Транзистор заверещал, квакнул и посыпал непонятными словами. Мамонт поднес к глазам бинокль, который ему дали подержать.
Качающиеся перед глазами джонки, масса джонок, странные лодки с крышами. Непонятное белое пятно в океане в бинокле стало гигантской стаей уток. Уже несколько дней яхта стояла здесь, рядом с кампонгом, городом на воде. Странная мысль: "Вот он параллельный мир. Антиподы. Эти-то уж точно антиподы."
— Сколько их здесь, — заговорил за спиной Белоу. — Даже на земле не помещаются, на воде живут. Чудаки!
В этих лодках ели, спали, размножались: жили. В кампонге будто бы процветала торговля опиумом, контрабанда и другие малопонятные преступления. Трудно было поверить в это, рассматривая в бинокль развешанное белье и цветные рыбачьи сети, кишащих повсюду детей. Никаких преступлений не было заметно.
Собака, беспокойно бегающая по палубе какого-то ржавого сейнера, не отрываясь, глядела ему прямо в глаза. Только сейчас Мамонт заметил, что яхта, опять брошенная без якоря, медленно дрейфует к берегу. Похоже, на борту это никого не волновало.
Сзади, из-за кормы, появилась Эллен верхом на водном велосипеде, больше похожем на яркий игрушечный трактор- в тесных розовых панталончиках до середины икр, подняв над головой бумажный китайский зонтик. Двинулась в сторону берега- неторопливо крутила педали, неприлично широко расставив ноги.
"И все же ценность человека не заключается в качестве его внешней оболочки. Личность — она вне физсовершенства", — с сомнением в собственной правоте подумал Мамонт.
— За духами отправилась, блядь, — раздалось сзади. — Духи здесь какие-то особые продают. Благовония! — Белоу злобно зевнул. — Hooker!
Мамонта почему-то обрадовала эта злость. Он понял, что Белоу оторвался, наконец, от Эллен, выздоровел.
"Хотя какое мне дело? Я то почему должен беспокоиться о тебе?"
Собака в бинокле теперь неслышно лаяла, вздрагивая всем телом. Лаяла, материлась на своем собачьем языке. Среди джонок качалась на воде большая синяя крыша плавучего храма. По воде доплыл густой медный звук колокола, — а может здесь он назывался гонг? Звук этот раздавался здесь совсем не по-русски, казался театральным. Несмотря на предупреждения и дурную славу поселения, Мамонт уже побывал там. Был и в храме, видел как бьют в этот колокол, похожий на большой медный орех, бритоголовые монахи в оранжевых балахонах — ,вдвоем, раскачивая язык с резной деревянной ручкой.