Острые предметы
Шрифт:
Эмма вложила ладонь в мою руку:
– Что ты думаешь об… Адоре?
От этого вопроса мой наркотический экстаз чуть не погас, но тут же закружился вихрем с новой силой.
– Я думаю, что она очень несчастна, – сказала я. – И немного не в себе.
– Я слышала, как во сне она зовет Джойю, Мэриан, тебя…
– Слава богу, что мне это слышать не приходится, – ответила я, гладя руку Эммы. – Но жаль, что это слушаешь ты.
– Она обо мне заботится.
– Это здорово.
– Странно, – продолжила Эмма. – После того как она со мной понянчится, я люблю заниматься сексом.
Она задрала
– Эмма, не позволяй этого мальчикам. Потому что это нужно только им. А тебе, в этом возрасте, – нет.
– Иногда, позволяя людям что-то делать с собой, ты на самом деле делаешь это с ними сама, – сказала Эмма, вытаскивая из кармана еще один леденец на палочке. Вишневый. – Знаешь, что я хочу сказать? Если кто-то хочет сделать тебе какую-нибудь гадость, пусть делает, ему же и будет хуже. Ты потом сможешь им управлять. Если будешь думать головой.
– Эмма, я просто… – попыталась вставить я, но она продолжала болтать.
– Мне нравится наш дом, – говорила Эмма. – Особенно ее спальня. Там отличный пол. Я как-то раз видела его фотографию в одном журнале. Там его назвали «Великолепие из слоновой кости: из прошлого в наши дни». Потому что сейчас, конечно, слоновой кости уже не достать. Жаль. Правда, очень жаль.
Она сунула леденец в рот и поймала в воздухе светлячка; потом, зажав его двумя пальцами, оторвала задок, который раздавила и растерла вокруг пальца, – получилось светящееся кольцо. Бросив умирающую букашку в траву, стала любоваться на свою руку.
– Когда ты была подростком, как я, девочки хорошо к тебе относились? – спросила она. – Меня подруги совсем не любят.
Я попыталась себе представить, как кто-то грубит Эмме – наглой, самоуверенной, иногда просто нестерпимой (как она в тот раз вела себя в парке, когда стучала мне по ногам, – ведь не всякий тринадцатилетний ребенок посмеет так дерзить взрослому!). Она заметила мое замешательство и угадала эти мысли.
– Конечно, никто меня не обижает. Они делают, что скажу. Но они меня не любят. Стоит мне только оступиться, где-нибудь напортачить, как они все тут же ополчатся против меня. Иногда перед сном я сижу у себя в комнате и записываю все, что сказала и сделала за день, – каждую мелочь. Потом ставлю себе оценки: пять за правильный шаг, два за промах, серьезный – такой, за который прямо убить себя хочется.
А я в старших классах вела учет нарядов, которые носила каждый день. Чтобы за месяц ни разу не повториться.
– Вот, например, сегодня на тусовке Дейв Рард, горячий парень из девятого класса, сказал, что вряд ли будет со мной встречаться – ведь пришлось бы ждать целый год, пока я перейду учиться к ним. Я ответила: «Ну и не надо» – и ушла. У всех были такие лица – «о-о-о-о-о!». За это мне пять. А вчера на Главной улице я споткнулась и упала, на глазах у девчонок, и они засмеялись. За это двойка. Ну, может, все-таки тройка, потому что весь оставшийся день я была врединой, довела Келси и Кайли до слез. Ну а Джоудс плачет всегда, это не в счет.
– Безопаснее внушать страх, нежели любовь, – сказала я.
– Макиавелли! – обрадованно воскликнула она, засмеялась и вприпрыжку побежала вперед – то ли в насмешку, то ли ей действительно захотелось по-детски побегать, я не могла понять.
– Откуда ты
Она мне нравилась все больше с каждой минутой. Умная девчонка – котелок варит что надо. Мне такое тоже говорили.
– Я знаю кучу того, что мне знать не положено, – ответила она, а я вприпрыжку побежала с ней рядом.
Действие экстази продолжалось – меня накрыло новой волной. При этом я хорошо понимала, что трезвой так бы себя не вела, но чувствовала такое счастье, что беспокоиться об этом не хотелось. Мои мышцы пели.
– Я, вообще-то, умнее многих наших учителей. Сдавала тест на интеллект, и он показал, что я могла бы учиться в десятом классе, но Адора считает, что мне надо быть среди ровесников. Ну и ладно. Все равно перейду в какой-нибудь старший класс. Когда уеду в Новую Англию.
Она произнесла это задумчиво, как человек, который знает регион только по фотографиям, как девочка, вынесшая из каталогов «Лиги плюща» [17] , что «умные люди едут в Новую Англию». Впрочем, судить не берусь: я тоже никогда там не была.
17
Объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США.
– Мне надо отсюда уехать, – сказала Эмма с притворной усталостью избалованной домохозяйки. – Я здесь постоянно скучаю. Вот и набрасываюсь на людей. Знаю, что иногда веду себя… странно.
– Ты про секс говоришь? – Я остановилась: в ушах ухает, сердце танцует румбу.
В воздухе пахло ирисами, и мне казалось, я чувствую, как цветочный аромат проходит в легкие через нос, а потом проникает в кровь. Мои вены окрасятся в фиолетовый и запахнут цветами!
– Да нет, понимаешь, просто бросаюсь на кого-нибудь. Да ты это знаешь. Я знаю, что ты знаешь. – Она взяла меня за руку и подарила чистую, милую улыбку, гладя мне ладонь, и я подумала, что это, наверное, самая мягкая и нежная ручка, которая когда-либо ко мне прикасалась. На икре ноги вдруг вздохнуло: «дура».
– Как бросаешься?
Мы почти подошли к маминому дому, а действие наркотика достигло апогея. Мне казалось, что вместо волос по моим плечам струится теплая вода, и я покачивалась из стороны в сторону под неслышную музыку. Заметив раковину улитки на краю дороги, я устремила на нее взгляд.
– Ты сама это знаешь. Знаешь, как иногда хочется сделать больно.
Она произнесла это доверительным тоном рекламного агента, предлагающего «уникальный» шампунь против перхоти.
– От скуки и клаустрофобии есть лучшие средства, чем причинение боли, – сказала я. – Ты умная девочка и сама это знаешь.
Я почувствовала, как ее пальцы проникли под манжету моего рукава и щупают шрамы. Я не стала ее останавливать.
– Эмма, ты режешься?
– Я делаю больно! – завизжала она, закружилась и выбежала на улицу, откинув голову назад и покачивая разведенными в стороны руками, как лебедь крыльями. – Мне это нравится! – крикнула она. Ее голос эхом разнесся по улице, на углу которой стоял, как часовой, мамин дом.
Эмма крутилась, пока не упала на тротуар. Серебряный браслет соскочил с ее руки и покатился по дороге, виляя, как пьяный.